Звук и ярость - Уильям Фолкнер

– Весьма обязан, – говорю я. – Но я пока еще умудряюсь сам себя кормить.

И ведь будет болтаться тут и следить за дверью, как ястреб, пока я снова в нее не войду. Ну что же, придется ему последить часок-другой: я и так делаю что могу. В прошлый раз я говорю: это последний, смотри не забудь сразу же раздобыть новые. Но где же тут вспомнить в этой карусели. И вот теперь этому проклятому цирку понадобилось устраивать представление как раз в тот день, когда мне придется весь город обегать, чтобы найти бланки чеков, не говоря уж обо всем прочем, что мне приходится делать, чтобы поддержать дом, а тут еще Эрл следит за дверью, как ястреб.

Я пошел в типографию и объяснил ему, что хочу подшутить над одним приятелем, но у него ничего не нашлось. Тогда он посоветовал мне посмотреть в старом оперном театре, где сложили бумаги и всякий хлам из старого Торгово-Земельного банка, когда он лопнул, а потому я еще покрутил по проулкам, чтобы Эрл меня не увидел, разыскал-таки старика Симмонса, взял у него ключ, пошел туда и стал рыться. Наконец я отыскал книжку какого-то сентлуисского банка. И уж конечно ей именно в этот раз вздумается рассмотреть его повнимательнее. Ну, обойдется и таким. У меня на это времени больше нет.

Я пошел назад в магазин.

– Забыл бумаги, которые мать хочет отослать в банк, – говорю я. Прошел к конторке и заполнил чек. Со всей этой спешкой, говорю я себе, хорошо еще, что она глазами стала слаба, с этой потаскушкой в доме, такая христиански терпеливая женщина, как мать. Я говорю, ты не хуже меня знаешь, что из нее вырастет, но, говорю, это твое дело, если ты из-за отца хочешь держать ее у себя в доме и растить. Тут она принимается плакать и говорит, что это ее собственная плоть и кровь, а я говорю: ладно, будь по-твоему. Я-то вы держу, если ты выдержишь.

Я привел письмо в порядок, заклеил его и вышел.

– Постарайся не задерживаться, если сможешь, – говорит Эрл.

– Ладно, – говорю я. И пошел на телеграф. Все умники, конечно, были там.

– Кто-нибудь из вас, ребята, уже нажил свой миллиончик? – говорю я.

– Где уж, когда на бирже такое делается, – говорит док.

– А что там? – говорю я. Я подошел и посмотрел. Он стоял на три пункта ниже, чем при открытии. – Неужто вы, ребята, допустите, чтобы такой пустяк, рыночный курс хлопка, взял над вами верх? – говорю я. – Я ж думал, вы такие умники, что вам все нипочем.

– Умники, прах его побери, – говорит док. – К двенадцати часам он упал на двенадцать пунктов. Я погорел начисто.

– На двенадцать пунктов? – говорю я. – Какого же черта меня никто не известил? Почему вы меня не известили? – говорю я телеграфисту.

– Я принимаю, когда передают, – говорит он. – И подпольной маклерской конторы не держу.

– Тоже умник выискался, а? – говорю я. – Сколько моих денег перебрали, что могли бы, кажется, позвонить мне. Или, может, ваша поганая компания стакнулась с погаными нью-йоркскими акулами?

Он ничего не сказал. И сделал вид, что очень занят.

– Много вы себе позволять стали, – говорю я. – Оглянуться не успеете, как придется вам добывать хлеб работой.

– Что это с вами? – говорит док. – У вас ведь еще в запасе три пункта.

– Да, – говорю я. – Если б я продавал. Но об этом, если не ошибаюсь, разговора не было. А вы, ребята, все погорели?

– Я дважды обжегся, – говорит док. – И переиграл в самую последнюю минуту.

– Ну, – говорит А. О. Сноупс, – я же его собираю, так будет только справедливо, если и он с меня иной раз что-нибудь соберет.

Я ушел, а они остались продавать и покупать между собой по пяти центов пункт. Я высмотрел черномазого и послал его за моей машиной, а сам стоял на углу и ждал. Как Эрл осматривает улицу из конца в конец, одним глазом поглядывая на часы, я не видел, потому что с этого места двери не видно. Примерно так через неделю он вернулся с машиной.

– Где ты пропадал? – говорю я. – Ездил форсил перед девками?

– Я приехал сразу, как мог, – говорит он. – Из-за этих фургонов мне всю площадь объезжать пришлось.

Мне еще не встречался черномазый, у которого не было бы непробиваемого алиби, что бы он там ни натворил. Но пусти его одного с машиной, и он обязательно начнет форсить. Я сел и поехал кругом площади. И увидел-таки Эрла по ту ее сторону.

Я прошел прямо на кухню и сказал Дилси, чтобы она поторопилась с обедом.

– Квентин еще не вернулась, – говорит она.

– Ну и что? – говорю я. – Ты мне еще скажи, что Ластер не готов кушать. Квентин знает, когда в этом доме обедают. Поторопись, слышишь.

Мать была у себя в комнате. Я отдал ей письмо. Она вскрыла его, вынула чек и сидит, держит его в руке. Я пошел, принес ей из угла совок и дал спичку.

Она взяла спичку, но не стала ее зажигать. Она сидела и смотрела на чек. Говорил же я, что так и будет.

– Мне очень неприятно делать это, – говорит она. – Увеличивать твое бремя, добавляя Квентин…

– Как-нибудь проживем, – говорю я. – Кончай с этим поскорее.

Но она все сидела и держала чек.

– Он на другой банк, – говорит она. – Прежние были на банк в Индианаполисе.

– Да, – говорю я. – Женщинам и это разрешается.

– Что разрешается? – говорит она.

– Держать деньги в двух разных банках, – говорю я.

– А, – говорит она. И некоторое время глядела на чек. – Я рада узнать, что она так… что у нее так много… Господь видит, что я поступаю как должно, – говорит она.

– Давай, – говорю я. – Не тяни. Кончай это развлечение.

– Развлечение? – говорит она. – Когда я думаю…

– Я думал, ты сжигаешь по двести долларов в месяц для развлечения, – говорю я. – Ну, давай же. Хочешь, я зажгу спичку?

– Я могла бы перебороть себя и принять их, – говорит она. – Ради моих детей. У меня нет гордости.

– Ты ж никогда не будешь спокойна, – говорю я. – Ты же знаешь, что не будешь, – говорю я. – Один раз ты решила, так пусть так и остается. Мы и без этого проживем.

– Я во всем полагаюсь на тебя, – говорит она. – Но иногда я начинаю опасаться, не лишаю ли я вас того, что по праву принадлежит вам. Возможно, я понесу за это кару. Если хочешь, я растопчу мою гордость и приму их.

– Какой толк начинать теперь, когда ты уничтожала их пятнадцать лет подряд? – говорю я. – Если ты и дальше будешь так делать, то ничего не потеряешь, но если ты начнешь их брать теперь, выйдет, что ты потеряла пятьдесят тысяч долларов. Жили ж мы до сих пор, верно? – говорю я. – Я что-то пока не видел тебя в богадельне.

– Да, – говорит она. – Мы, Бэскомы, ни от кого милостыни не принимаем. И уж во всяком случае, не от падшей женщины.

Она чиркнула спичкой, подожгла чек и положила его в совок, а потом конверт, и смотрела, как они горят.