Маленький человек, что же дальше? - Ганс Фаллада

– Да, мне сегодня повезло. Я сегодня продал больше чем на пятьсот марок.

– Ты, наверное, лучший продавец у них.

– Нет, Ягненок, Хейльбутт лучше. А Вендт как минимум не хуже. Но у нас снова грядет что-то новое.

– Что именно? Наверняка ничего хорошего.

– У нас теперь будет управляющий. Он должен будет реорганизовать бизнес, принять меры по экономии и так далее.

– На ваших зарплатах экономить уже нечего.

– Откуда нам знать, что они думают? Он что-нибудь придумает. Лаш слышал, что он получает три тысячи марок в месяц.

– Сколько? – удивленно переспрашивает Ягненок. – Три тысячи марок, и это Мандель называет экономией?

– Да, но он должен их отработать, он что-нибудь придумает.

– Но как?

– Говорят, что теперь у нас каждый продавец получит норму, столько-то ты должен продать, а если не справишься – вылетишь.

– Какая подлость! А если клиенты не приходят, если у них нет денег, если им не нравится ваш товар? Такое вообще не должно быть разрешено.

– Как раз это и разрешено, – говорит Пиннеберг. – Поэтому все сходят с ума. Они называют это разумным и экономным, так они выявляют плохих продавцов. Все это ерунда. Возьми, например, Лаша – он немного скромный. Он уже сегодня говорит, что если они примут план и будут проверять его продажи, он будет постоянно нервничать и от страха вообще ничего не продаст!

– И это совершенно неважно, – горячо говорит Ягненок, – даже если он действительно продает меньше, даже если он действительно не так умен, что это за люди, если они выбрасывают человека, отбирают у него работу, заработок и все радости жизни только из-за этого?! Неужели более слабые вообще ничего не значат? Оценивать человека по тому, сколько брюк он может продать!

– Ну да, – говорит Пиннеберг, – ты разошлась, Ягненок…

– Да, я просто бешусь от таких вещей.

– Но они же говорят, что не платят человеку за то, что он хороший, а за то, что он много штанов продает.

– Это вовсе не правда, – говорит Ягненок. – Это неправда, мальчик. Они ведь хотят, чтобы у них были порядочные люди. Они так поступали сначала с рабочими, а теперь и с нами – они плодят хищников, и они еще пожалеют об этом, мальчик мой!

– Конечно, они пожалеют, – говорит Пиннеберг. – Большинство из нас уже нацисты.

– Спасибо! – говорит Ягненок. – Я знаю, за кого мы будем голосовать.

– Ну и за кого? – спрашивает он. – За коммунистов?

– Разумеется.

– Это мы еще обсудим, – говорит Пиннеберг.

– Я всегда хотела, но так и не решилась. Пока у нас еще есть работа, в этом нет необходимости. – Ягненок смотрит на своего мужа задумчиво. – Ну хорошо, мальчик, обсудим до следующих выборов.

И с этими словами оба встают из стола, и Ягненок быстро моет посуду, а мальчик вытирает.

– Ты уже был у Путбрезе? – вдруг спрашивает Ягненок.

– По поводу аренды? Уже все оплатил, – отзывает-ся он.

– Тогда сразу убери оставшиеся деньги.

– Хорошо, – говорит он и открывает секретер, берет голубую вазу, лезет в карман, достает деньги из кошелька, заглядывает в голубую вазу и удивленно говорит: – Здесь же совсем нет денег.

– Нет, – твердо говорит Ягненок, глядя на мужа.

– Но почему? – спрашивает он с недоумением. – Должны же быть еще деньги! Наши деньги не могли закончиться так быстро.

– Могли, – отвечает Ягненок. – Наши деньги закончились. Наши сбережения исчерпаны, и то, что мы получили от государственного страхования, тоже. Все потрачено. С этого момента нам нужно будет обходиться на твою зарплату!

Он все больше путается и смущается. Не может же быть, чтобы Ягненок, его Ягненок, его обманывала.

– Но я же видел деньги в вазе вчера или позавчера. Там точно была еще одна купюра в пятьдесят марок и много мелких…

– Было сто марок, – объясняет Ягненок.

– И куда они делись? – спрашивает он.

– Исчезли, – говорит она.

– Но… – вдруг он сердится. – Черт возьми! На что ты их потратила? Скажи, наконец!

– Ни на что, – отвечает она. И, когда он уже готов разозлиться по-настоящему: – Но ты что, не понимаешь, мальчик, я их убрала, спрятала, они больше для нас не существуют. Теперь мы должны жить на твою зарплату.

– Но зачем убирать? Если мы скажем, что не будем их тратить, мы и так справимся.

– Нет, не справимся.

– Это ты так говоришь.

– Послушай, мальчик, мы же всегда хотели жить на твою зарплату, мы даже хотели откладывать что-то, и где наши сбережения? Даже все дополнительные доходы исчезли.

– Но почему? – начинает он размышлять. – Мы ведь действительно не жили роскошно.

– Да, – говорит она. – Сначала была наша помолвка, мы постоянно ездили туда-сюда и много гуляли.

– А этот подлец Сезам с его пятнадцатью марками, никогда ему не прощу…

– А свадьба, – говорит она, – тоже стоила денег.

– И первые покупки. Кастрюли, столовые приборы, метлы, постельное белье и моя кровать.

– И у нас было много поездок.

– И переезд в Берлин.

– Да, а потом… – Она замолкает.

Но он смело продолжает:

– …туалетный столик.

– И мебель для Малыша.

– Мы уже купили колыбель.

– И у нас все еще осталось сто марок, – сияет она.

– Ну вот, – говорит он, тоже очень довольный. – Мы же многое сделали. Тебе не на что жаловаться.

– Хорошо, – говорит она и меняет тон. – Мы сделали все возможное, но большая часть должна была обойтись без резервов. Послушай, мальчик, это было очень мило с твоей стороны, что ты не устанавливал мне бюджет на хозяйство и что я всегда могла просто залезть в голубую вазу. Но это сделало меня беспечной, я иногда брала оттуда, когда это не было совершенно необходимо, и в прошлом месяце телячьи отбивные и бутылка мозельского вина на новоселье, например, были совсем не нужны…

– Вино стоило всего марку. Если мы вообще не должны больше радоваться…

– Но мы должны использовать больше бесплатных радостей.

– Их не существует, – говорит он. – Все, что радует, стоит денег. Если ты хочешь немного зелени – давай деньги! Если хочешь послушать музыку – давай деньги! Все стоит денег, без денег ничего нет.

– Я думала о музеях… – Она быстро замолкает. – Я знаю, нельзя всегда ходить в музеи, и мы все равно ничего в этом не понимаем. Мы никогда не найдем то, что стоит посмотреть. Но в любом случае теперь мы должны укладываться, и я записала, сколько нам нужно в месяц. Можно показать тебе?

– Ну, покажи уже.

– И ты действительно не сердишься?

– Как я могу на тебя сердиться? Вероятно, ты права. Я не умею обращаться с деньгами.

– Я тоже не умею, – говорит она. – Нам просто нужно этому научиться.

И потом она