Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

3

В двух шагах от брехаловки их поджидал Венька. Он злился и ругался.

— Тоже идиоты!.. Заставили целый час разыскивать!.. И лыжи пропали… Давай еще полтинник!.. Черти!.. Если не дадите полтинник, — ей-богу, давану о рельсы!.. — Он угрожающе вынул из кармана бутылку и замахнулся. Но Сенька предупредил его.

— Давай сюда, сопливый!

— Отдай полтинник — тогда получишь!

Полтинник пришлось отдать.

Они пошли по путям, отыскали паровоз.

Сенька сел на место помощника, предоставляя Андрюхе править машиной.

Андрюха пустил пар в автоматический тормоз Вестингауза. Тормоз оказался поврежденным.

— Без тормоза на круг ставить опасно, — вздохнул Андрюха.

— Дай я! — молодецки предложил Сенька. — Меня-то паровоз послушает.

— Ну, если тебя послушает, то под моими руками он танцовать будет…

Сенька решил не возражать и, молча взяв бутылку, откупорил ее. Он отпил половину и подал Андрюхе.

— Кузичев-то, видал, как раскудахтался? А тебя все-таки здорово разморило!

Тот ничего не ответил, да и не мог отвечать, допивая остатки из бутылки.

— Пьян да умен — два угодья в нем, — наконец сказал он, отрываясь от бутылки. И тотчас же подал установленные свистки, предупреждая стрелочника о необходимости выпустить машину из тупика на главный путь, к оборотному кругу.

Когда пропищал рожок стрелочника, сигнализируя о готовности стрелки, они тронулись. Через несколько минут паровоз был уже на круге.

Без тормоза трудно было поставить в равновесие машину. Рабочие, обслуживающие круг, то-и-дело кричали: «Вперед! Назад!..» Андрюха нервничал. Он регулировал ход паровоза переводным рычагом, давая контрпар, когда нужно было остановиться. Переводный рычаг был тяжел, Андрюха вспотел и раскраснелся от напряжения. Сенька подзадоривал:

— Пьян да умен — два угодья в нем!

Андрюха рассвирепел и рванул регулятор… Но он не успел перевести рычаг, и паровоз одним скатом тендера съехал на землю…

— Вперед! — кричали рабочие, следя за рельсами круга и ходом машины.

— Дай я! — предложил Сенька.

— Пошел ты… — разгорячился Андрюха и выругался.

Он дал передний ход и, с силой вращая переводный рычаг, сумел все-таки во-время остановить паровоз.

— Ловко? — оскалился он, когда машина стала, плавно покачиваясь на кругу. Ни тендер ни котел больше не перетягивали друг друга.

Из депо Андрюха уходил довольный тем, что он так мастерски справился с поврежденной машиной.

— Чувствовать надо механику! Бывают такие лошади с норовом. Ты ее хоть убей — с места не двинется… — говорил он наставительно. — И что ты думаешь?.. Обойдешь ее, за чолку потреплешь… пошла милая! Так и машина… Тут надо понимать! Паровоз!.. Я его как лошадь знаю!

— Ну, я пойду, — вдруг перебил его Сенька, которому давно уже надоели излияния Андрюхи. — Пойду… Только вот что, — остановился он, взглянув на приятеля. — Ты того… не болтай никому, о чем я тебе давеча говорил… Понимаешь?

— О чем? — удивился Андрюха.

— Ну, вот и забыл… Об учительнице…

— А!.. Чтоб Алешке Юртанену ничего не было известно? — усмехнулся Андрюха. — Ну, ну, ступай…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

За последнее время, — потому ли, что в клубе шли гастроли оперы, или потому, что влюбился, — он неудержимо порывался петь.

Ему и самому было смешно, когда хохотали над его пением машинист и кочегар. А он, стоя перед цилиндровыми масленками, весь засаленный, неуклюжий, в ватном пальто и в широких холщевых голицах, наполняя светлые чашечки масленок черным, жирным маслом, выводил, подражая оперному тенору, «Расскажите вы ей, цветы мои…»

— Юртанен, ты сегодня сожжешь предохранительные пробки, — предупредил машинист. — Смазал, что ли? — и, высунувшись из окна, вглядываясь в сигнальные знаки пути, он открыл регулятор на большую скорость; приближался подъем.

Алексей едва успел завернуть краники масленок.

— Рожу спалило бы, вот и улыбнулись бы девочки, — выкладывая на тендере дрова, заметил кочегар Егоршин.

Но Алексей ничего не ответил — говорить не хотелось. Высунувшись в окно и осмотрев в сотый раз ярко-красный на фоне блистающего снега состав, казавшийся с тяжелого паровоза хрупким и легким, он глядел на убегающие лапчатые сосны и плывущие на горизонте горы, окаймленные лесом.

Из-за Хибин выглянуло солнце. Вчерашняя мятель улеглась. Глубокие снега сверкали белизной.

Алексей выглядывал из окна и снова порывался петь. Но надо было работать — следить за паровозом, этим великаном, имеющим слабые чувствительные части.

Знает Алексей, что у каждого паровоза свое неповторимое лицо, как нет и людей, одинаковых до чрезвычайности. И если уживутся, полюбят друг друга паровоз и человек, то идет работа гладко и уверенно — точно и паровоз понимает бригаду и старается не ударить лицом в грязь и в требовательной дружбе хочет от людей заботливости и упорства.

Много паровозов знал Алексей. Знал и стройные, высоконогие серии «С» и сильные, тяжелые «Э», и упрямые «Щ», и трудолюбивые, низенькие «О».

У каждого паровоза, как и у людей, своя боль и как бы свои думы. Не пойми эту боль, не устрани ее, не проникни в нее во-время, не приласкай живительным маслом нежнейшие места стального чудовища, не прочисти живот паровоза — котел, дай в инжекторы грязную воду, не освежи очисткой дыхание его — дымогарные трубы, — забьется в судорогах паровоз и жестоко отплатит он человеку.

Надо знать паровоз до последнего винтика, и тогда в темные, осенние ночи, сквозь дождь и мглу можно уверенно нестись по мокрым, скользящим рельсам, а в зимние жестокие ураганы не затеряешься маленькой черной точкой в свирепых ледяных снегах.

2

Последняя станция. Поезд, громыхая, останавливается. Паровоз отцепляют, и бригада ведет его в депо, в поселок.

Паровоз зарывается в белые сугробы снега и через десять минут вылетает на просторный берег залива, уходящий извилистой лентой к Белому морю. На берегу залива поселок. Депо, контора, жилые строения, бараки и невдалеке поморское село, тесное, с избами, прилепившимися на склонах, с маленькой деревянной церковкой. Если в горах, в белой пустыне, царит тишина, то здесь, в поселке, — несмолкаемый шум. За поселком из горного озера Имандра с вершин Хибин мчится в брызгах и пене шумная, не застывающая и в лютые морозы река. Поселок стоит на полуострове: с одной стороны — залив, с другой — река. За рекой — горы. Кажется, что они совсем близко: стоит лишь перейти реку — и будешь у подножия, но до них — километров десять. Среди них, проросшая редким сосновым лесом, высится ближняя — Крестовая. На ней в девятнадцатом году отсиживались партизаны, отражая англичан, американцев, итальянцев, чехов и сербов, занявших тогда Мурманскую дорогу. У станции, в километре от поселка, — братское кладбище. Деревянный пирамидальный памятник возвышается над маленькими столбиками и крестами. На памятнике надпись: «Здесь похоронены красноармейцы и партизаны, погибшие в борьбе за освобождение Севера от интервенции. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»