Шлейф - Елена Григорьевна Макарова

А раньше как военнослужащий рядового и младшего состава получал по 9-разрядной. Теперь, когда есть базис, впору заняться настройкой.

«Что же такое хотел бы я записать? Разве вспомнить некий период моей жизни, каковой примыкает к настоящему? Вчера, лежа в постели, я думал: надо будет собрать материалы и написать автобиографию, восстановить отдельные отрывки, отдельные мазки по разным материалам. Конечно, не для назидания потомства, а как опыт литературного труда. Писать много — займет время, да и толку мало: напишешь рассказ, но ведь гонорар-то никто за это не уплатит…»

Как тут быть?

Ужаться в слове.

Бейт-Шемеш

Небо в прозрачных облаках.

Гудит ветер.

Голос Алексея Федоровича:

— Давно я здесь не был… По улицам серым и длинным, закоулкам извилистым, древним, под тем же задумчивым небом пробегал торопливо и ловко, словно мышь в кладовку — на службу…

— Вы уговаривали меня не принимать жизнь всерьез!

— Полусон-полуявь подпирают душу. Ворот рубахи давит на горло, как щит черепахи.

Звонит будильник. Мигает LG.

Голос Арона.

Он все еще жив и ждет ее в машине.

Едем в поселок хасидов за литературным наследием.

Группа захвата в зеленых масках и красных перчатках.

Пестрые гангстеры в черно-белом квартале.

Идиш-Ленд. Восточная Польша.

Черные шляпы с широкими полями здесь именуются фликер-теллер, пояс — гиртл, чулки — зокн. Законсервированное время.

Меж светлыми обшарпанными постройками мелькают темные мужские фигуры на длинных стрельчатых ножках. Легкая, подпрыгивающая походка.

Арон съезжает на пыльную обочину.

Полусон-полуявь.

— Он давно здесь не был.

— Кто?

— Алексей Федорович.

— Откуда ты знаешь?

Чемоданная обсессия настораживала Арона до той поры, пока он не сообразил, что связь с Алексеем Федоровичем придает смысл ее существованию, — человек в поисках смысла. По Франклу.

— Он не появлялся с 155-й страницы.

— А ты на какой?

— На 211-й.

— Погоди, он еще подаст голос. Главные герои если и исчезают, то в самом конце.

— Сюда нельзя. Карантин.

На стук в дверь выбежали дети, за ними — и их родители.

— Киндер, ша! — поднял руку отец семейства и вышел вон. За ним — жена.

Арон объяснил, в чем дело.

О предыдущих жильцах им ничего не известно, они в Бейт-Шемеше новенькие.

Под черной широкополой шляпой скрывались глаза, под маской — рот. Информацию с закупоренного лица не считать. В глазах же его жены, грузной от обильного деторождения, что-то промелькнуло.

— Погоди, — сказала она и скрылась с глаз.

Бейт-Шемеш — в низине, здесь теплее, чем в Иерусалиме, и менее ветрено.

— В этой квартире сначала жила вся семья Мордехая. За престарелыми родителями ухаживала его сестра, тоже свихнутая. Потом ее выманил из дому какой-то наркоман, и мамаша померла с горя. Мордехай ни мать, ни сестру не жаловал, а отца любил нежно, но издалека.

— Вот все, что нашлось, — в руке женщины был полиэтиленовый мешок.

Арон протянул ей купюру в 50 шекелей. Она опрыскала ее аэрозолем и попросила Анну положить деньги в карман юбки. Даже трума — материальное вознаграждение от Всевышнего — может стать разносчиком заразы.

Мордехай не жалел бумаги. Почерк размашистый, два-три предложения — и новая страница, на оборотных — точки, да закорючки, графические отходы неоформленных мыслей.

Арон рулил, она читала.

«В конце сентября я сидел безвылазно под замком в закрытом отделении „алеф“ печально известной психушки „Эйтаним“. Наконец, в феврале меня вызвали на районную психиатрическую комиссию, заседавшую там же. „Тройку“, созданную по фашистскому закону 1993 года „О лечении душевнобольных“, возглавлял адвокат в вязаной кипе. В своей обычной манере он задал мне несколько вопросов, после чего обратился к представлявшему меня лечащему врачу, жирному упырю Варшаверу. „Я могу отпустить его на несколько часов в Бейт-Шемеш“, — ответил упырь, умолчав при том, что у меня дома остался одинокий отец, девяностолетний больной инвалид ВОВ. Как только мы с упырем вышли с заседания, я потребовал увольнительную немедленно.