Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

А десятого апреля мой дед Аарон не спустился к завтраку. Когда мать поднялась наверх, он лежал на своей кровати, удлинившийся от смерти. Вернее, это был не он. Ужас состоял в том, что из полного движений и слов человека дед превратился в чужой, неподвижный, серый предмет, который неизвестно как оказался в доме.

Похороненный, дед Аарон, не мертвый и серый, а такой, как всегда, пришел в мое общежитие и ничего не говоря сел в ногах моей койки, смотрел на меня и что-то говорил, но я видела, как шевелятся его губы, и не слышала ни слова. Теперь я не могла избавиться от чувства, что он теперь существует где-то еще, потому что был таким настоящим, что даже пах клеем и стружкой. Потом дед поднялся, покачал головой, пробормотал что-то по-русски и зашаркал к двери. Я проснулась на мокрой подушке и целый день находилась под впечатлением от этого явственного сна: он приходил и о чем-то говорил. О чем?

Тоска стала ощущаться физически, сосущим холодом внутри. Я не могла больше ходить по нашей улице и видеть окна опустевшей мастерской, не могла больше заходить в дом, где его уже больше не было, да мать и не особенно приглашала. Иногда я все-таки заходила за Джонни, чтобы взять его в парк кормить уток или на карусели. И он бежал мне навстречу, повизгивая от счастья. Мне было жаль его, он рос в стойком холоде материнской скорби и обиды на жизнь, и это не могло пройти бесследно.

Мать смотрела на меня, словно ждала каких-то важных слов, но не дождавшись, садилась за машинку разочарованной. От этого я приходила на Мирдл-стрит все реже.

После смерти деда я вдруг остро ощутила, что жизнь проходит зря. Прокручивается вхолостую, как швейная машинка с оборванной ниткой. Что все так и будет из года в год: белая стерильность родильной больницы, крики рожениц и новорожденных, сырный запах первородной смазки и наркозного эфира, стук инструментов о стекло хирургической тележки, сосредоточенные глаза мистера Мушина над марлевой маской. В промежутках — слушать болтовню неумолчной Сэры о ее любовных делах с сорокалетним женатым русским и о близком конце капитализма, которого Сэра ждала, как ждут прибытия поезда. Только откуда он придет, было все более непонятно. Дело явно затягивалось.

С каждым понедельником становилось все яснее, что новой жизни не получилось. Все приобрело немного иную, но узнаваемую бессмысленную монотонность. По выходным прогулки с Джонни, кормление уток или катание на каруселях в парке Коммон, чашка чая с пирожными в кафе, какой-нибудь пустой фильм или мюзикл в Ritzy, или поездка в Вестминстер или на Оксфорд-стрит, глазение на витрины с подругами с курсов (купить там мы все равно ничего не могли), или прогулки в Гайд-парк, на пикник у Серпентайна (если лето), танцы в клубе «Диамант», скучные лекции о марксизме в клубе коммунистов на Кейбл-стрит с неизменным пением и чаем из самовара, вечером — чтение русских книг с Сэрой (словарь требовался все меньше). А потом — опять ночные дежурства, крики рожениц и младенцев, и все сначала. И так каждый день, неделю, месяц, год. Хотелось кричать: жизнь, где ты?

Глава 21

Записи Ханны. Кембридж. Кристофер

Когда мы с Сэрой сошли с поезда на Кембриджском вокзале, я еще не знала, что домой уже не вернусь.

В Пемброк-колледже проводилась открытая лекция о Советском Союзе.

В свои девятнадцать я никогда из Лондона не выезжала и ничего подобного Кембриджу не видела. Тихий воскресный город дребезжал и звенел колоколами, как открытая музыкальная шкатулка.

В колледже Пемброк я почувствовала себя фигуркой на гигантской шахматной доске. Этот мир был полностью отделен от шума улицы высокими стенами зубчатых шахматных башен из сероватого камня. Где-то играл рояль, доносился гул мужских голосов. Несколько окон были открыты, в них кто-то повторял скрипучим голосом «et cetera, et cetera, et cetera».

По стенам толстыми змеями расползались стволы какого-то волшебного растения с бледно-фиолетовыми гроздьями соцветий. Над ними вились с убаюкивающим жужжанием тяжелые шмели.

У стены росла просто так, прямо в земле, живая пальмa, не под стеклом. Были и еще какие-то нездешние деревья с огромными листьями и цветами, как закрытые зонты. Наверное, такие растут в далеких тропических странах. Кажется, даже законы нашего климата теряли здесь свою силу.

Мимо прошагали трое парней в черных одеяниях, как священники. Они катили велосипеды и показались мне похожими друг на друга, как их сверкающие хромом машины. Мальчишки удивленно посмотрели на нас, а мы на них. И все разговоры Сэры о классовом неравенстве вдруг обрели наглядность, причем настолько, что мне захотелось провалиться сквозь землю в своем платье в горошек, сшитым матерью два года назад, и в новых, заработанных туфлях из грубой кожи, которые сейчас натерли мне ноги до кровавых пятнышек на белых носках.

Обитатели этой закрытой от внешнего мира «шахматной доски», наверняка даже не подозревали о Степни — шумном, тесном, многоязыком, заточенном на выживание, пахнущем копченой рыбой, жирным серым илом Темзы и едким угольным дымом. О мире, где все говорили по-английски с каким-нибудь иностранным акцентом, путали артикли или вовсе обходились без них.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Сэра, наклонившись к моему уху. — Ты не думай. Когда мы победим, все будет иначе.

Мы немного опоздали на лекцию, вошли на цыпочках и осторожно присели на два свободных места последнего ряда. Зал был очень похож на уайтчепельскую библиотеку: те же одетые в темный дуб стены, в нишах те же мраморные бюсты Сократа, Аристотеля, Вольтера и еще кого-то. Этих троих я узнала, потому что такие же были в библиотеке, но с табличками, а эти — без. Тонкогубый Вольтер улыбался ехидно: «Что здесь делаешь ты, Ханна Фогель в туфлях из Вулворта?»

Между тем на дубовой кафедре на фоне средневековых гербов и кожаных тисненых переплетов появилась высокая худая женщина. Я не могла отвести глаз от ее «датской» стрижки (каре с прямыми углами) и мужского костюма, он ей необыкновенно шел: широкие льняные брюки с высокой талией, мужская полосатая сорочка с запонками и розовый галстук. Пиджак висел на спинке стула.

Я тут же (в который раз!) решила впредь покупать у Макдугала в его Fish&Chips треску безо всяких чипсов.

— Клянусь говорить правду, одну только правду, ничего, кроме правды, — с вольтеровской улыбкой произнесла женщина, положив руку на кафедру.

У нее был выговор и голос, как по радио Би-би-си.

— Вы хотите увидеть будущее? Поезжайте в Советскую Россию, говорю я вам! Сделайте это. Это теперь необходимость.