Течет река Эльба - Алексей Филиппович Киреев

Прохор повеселел:

— Да, товарищ полковник, как же это вы, действительно, не догадались? Не знают ведь они, что Лёня, это и есть Алексей!

— Бывает, и кочерга в лоб стреляет, — усмехнулся полковник.

— Женился-таки Лёнька на Эрике? — спросил Прохор.

— Поженились. Живут в городке. Эрика в нашем магазине работает, рекорды по спорту ставит...

— Ну, а как же мне, товарищ полковник, ведь по личному делу... — Прохор оправил китель.

— Чем черт не шутит. — Карев зашел за стол. — Может быть, и ты не Новиков, а какой-нибудь Петров или Иванов. А? — И громко расхохотался.

— Что вы, товарищ полковник, клянусь честью... И удостоверение личности вот...

— Конечно, жениться на иностранках не запрещено. Постановление на этот счет есть. Но, товарищ лейтенант, вы должны понять: мы находимся все же на особом положении и тут стоит подумать.

Несколько минут сидели молча. В кабинете — тишина. Большие часы, стоявшие в углу в дубовом футляре, четко отсчитывали время.

Прохор осмотрел кабинет.

Стол, за которым сидел Карев, просторный. Справа, на стене — карта ГДР. Границы района, входившего в обслуживание Карева, были обведены красной жирной линией.

Прохор глядел на карту и думал, как, очевидно, много приходится трудиться этому человеку, сидящему против него, чтобы укреплять связь с местным населением, наводить порядок в городе, принимать и выслушивать людей и выезжать в район. Теперь, правда, жизнь стабилизировалась, немцы хорошо трудятся и неплохо живут. А сразу после войны? Сколько было дел!

— Единственный выход, — сказал Карев, — напишите рапорт по команде, посмотрят, разберутся, может, и разрешат. Алешке разрешили.

— Понятно, товарищ полковник.

— А лучше, пока дело далеко не зашло... Вот как наш лейтенант Пузыня. Подыскал Людочку, на радиостанции работает монтажницей. Наверное, сыграют скоро свадьбу. А потом домой я его направлю. Вы с Пузыней не знакомы?

— Не пришлось, — схитрил Новиков.

— Силен лейтенант, — ухмыльнулся Карев. — Все дырки облазит, все кустики обшарит, а найдет... Сквозь землю видит... Со дна моря достанет. Пыл его приходится охлаждать.

— Строгий, — сказал Прохор.

— Может, познакомитесь? — улыбнулся уголками рта Карев.

— Не хотелось бы, — почесал за ухом Прохор. Оба рассмеялись.

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— Отметьте пропуск в приемной. До свидания. — Карев подал руку. — Я позвоню Крапивину, замолвлю словечко. Ну, желаю хорошей службы.

Прохор повернулся и вышел из кабинета.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В июне здесь почти не бывает ночей. На час-полтора опустится на землю серая пелена, и опять, глядишь, на востоке начинает светлеть, небосвод покрывается нежной, с оттенком синьки белизной. И еще задолго до того, как над горизонтом появится оранжевый шар, на небе властвует предутренняя заря, играет всеми красками радуги.

Крапивин, приехавший на аэродром раньше обычного, стоял посередине взлетно-посадочной полосы, глядел на зарю, вдыхал густо настоянный на аромате клевера воздух и невольно вспоминал, как он, будучи еще мальчишкой, ездил с отцом в ночное и вот так же, как сейчас, любовался красками летнего восхода. Отец будил всех мальчишек и кричал, похлопывая в ладоши:

— Не проспите, сони, такую красоту. Век больше не увидите. Смотри, Ванька, и запоминай, какая у нас заря.

Ребятишки, беззлобно спросонья ворча на отца, кулачонками продирали глаза, сопели носами и приходили в восторг от предутренней зари:

— Впрямь, дядь Вань, красотища какая!

В те далекие детские годы Ваньке Крапивину казалось, что при восходе солнца даже лошади переставали жевать сочную траву, замирали на время и в их глазах отражались фиолетовые звезды.

— Гляди, Ванька, — показывал отец в сторону леса. — Вот-вот покажется солнце, большое-пребольшое, и оно принесет нам добрый, погожий день.

И Ванька смотрел на изумрудную кромку леса, приставив узкую ладошку ко лбу.

Из-за леса, над самой его горбинкой, вставало солнце, быстро отрывалось от земли, и отец, тряхнув бородкой, командовал:

— Ну, полюбовались — и будя. По коням!

Все быстро садились на неоседланных лошадей, и они, сытые, взыграв, махом доносили ребят до села...

Крапивин посмотрел на черневший вдали газик. Шофера не было видно: он, очевидно, спал. Иван Иванович не стал будить его. Сделал несколько шагов по бетонке, снова поглядел на зарю. «И тогда небо полыхало вот таким же огнем», — подумал Крапивин.

И вспомнился ему 1941 год. Его, лейтенанта, только что окончившего училище, направили в городок на Украине, недалеко от которого базировалась истребительная часть. Прибыл в начале июня, успел слетать несколько раз на самолете И‑16, и вдруг — война. В первое же утро на городок налетели вражеские самолеты и Крапивину пришлось принять бой. Поднялись парами навстречу фашистам, врезались в строй бомбардировщиков, разогнали их, но тут подоспели немецкие истребители, прикрыли бомберов, начали поливать наших из пулеметов. Жарко пришлось. Потрепали наших. Ивана Крапивина подбили, вынужден был на соседний аэродром сесть. А тут опять новая волна бомбардировщиков нагрянула и сыпанула бомбы по городку, точно, без промаху сыпанула. Запылал городок, на несколько километров поднялось в небо пламя, затмило горизонт дымом и огнем...

Крапивин тряхнул головой, очнулся от воспоминаний, посмотрел на запад. Там из-за горизонта выползала туча. Она была похожа на огромную, с рваными бугристыми краями сизую сливу. «Страшная, — подумал Крапивин, — такие бывают с градом».

Иван Иванович направился к машине. В дежурном домике погасили свет. Радиолокатор усердно ощупывал своими граблями-антеннами западную часть неба. В ближайшей деревне прогорланил проспавший, наверное, все на свете старикашка петух.

Шофер, заслышав шаги, нажал на стартер, приосанился.

— Какую зарю проспали! — сказал Иван Иванович и велел ехать к дежурному домику.

— Малость комарика придавил, товарищ подполковник. — Шофер включил скорость, и газик помчался по бетонной дорожке.

— Живете по поговорке: «Солдат спит — служба идет», — упрекнул его Крапивин.

Шофер ничего не ответил.

— Так всю жизнь можно проспать, — ворчал Иван Иванович.

— Профессиональная привычка, товарищ подполковник. — Шофер подрулил к домику.

— Понимаю, — сказал Крапивин, — устаете.

— Мне-то