Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

Гроза, как всякая скороспелая июньская гроза, быстро миновала, разрядилась в одном коротком вихревом порыве. Туча уходила за леса, неся на плечах расписное коромысло радуги. С черемуховой листвы крупным зеленым горошком сыпалась капель, женщины с визгом и хохотом повыскакивали на межу, в мокрую, в хорошо прополосканную, но еще не причесанную траву.

— Тебе надо стукнуть по столу и сказать: хватит! — с большим запозданием ответила Нюра плачущей бабе.

— Скажешь ему! — Ксения козырьком платка осторожно вытерла слезы с фиолетовых подглазий. — Вернулся сегодня под утро, хоть бы упрекнула его в чем. Спросила только, пошто так поздно, а он хлесть мне по шарам! Так и плюхнулась я у порога, а он раз, раз меня в бока сапогом! — Баба давилась слезами. — То твердил: сиди дома, сиди дома, пусть другие бабы горбы себе наживают, то вот теперь дармоедами всех нас называет. А сам знай себе накачивается с утра до вечера и с вечера до утра. Даже спит за столом. И все-то подай ему вовремя, да не как-нибудь, а с поклоном. То я не так ему ответила, то не так посмотрела. И сразу кулаки в ход!

— Вон как, — сказала Нюра, оглядывая товарок, тесным кольцом обступивших ее и Крылосову. — Знаете что, бабоньки, нечего нам тут грязь месить. Пойдемте-ка сходим всей гурьбой к Крылосовым домой, наведем там порядок.

— А как?

— А что мы там будем делать?

— Это мы на месте увидим. Пошли!

2

— Пришли? — с ехидной пьяной улыбкой встретил их Матвей Крылосов. Он сидел за столом. Одна рука его лежала на ручке зеленого эмалированного чайника, в другой дрожал грязный, захватанный стакан с молочно-мутной брагой. Грудь и шея Матвея были все равно как засупонены — затянуты в парадный зеленый китель. Жалобно тренькали, подрагивая, две замутненные окислением бронзовые медали.

— Пришли линчевать?

Бабы смотрели на него, морщась, как обычно смотрят на уснувшего в луже чужого мужика, на все неприглядное, чужое.

Смотреть иначе на хозяина дома и нельзя было. Глаза его опухли, заплыли, на губах засохла короста грязи и слюней, лицо налилось нездоровой кровью. Матвею дышалось тяжело, с одышкой: налакался по самое горлышко, даже язык вываливается. И все же было ясно, что он больше прикидывается, ломается, держит себя пьянее пьяного.

— Линчевать пришли, спрашиваю, растаковские?! — крикнул и скомкал брови Матвей.

Женщины забеспокоились.

— Глянцевать, глянцевать! — заторопилась одна.

— Да мы вовсе и не к тебе, — заоправдывалась вторая.

— Что это он говорит? — шепотом спросила третья.

Нюра прошла и подсела к столу. За ее спиною прошмыгнула вперед и Ксения. Матвей проводил жену недобрым взглядом. Смачно сплюнул на пол.

— Проходите, бабы, рассаживайтесь! — скомандовала Нюра и, осторожно расставив локти на грязной клеенке, облепленной мухами, оперлась подбородком на руки, упрямо уставилась в лицо Крылосову. — Это он, бабы, словечком американского происхождения щеголяет. Нате-ка, мол, попробуйте меня взять голыми руками. А ты, Матвей Прохорович, какую же вину за собой чувствуешь, что боишься нашего, бабьего, самосуда?

Матвей был подстрижен под так называемый «бритый бокс». Это как-то смешно заостряло его макушку и подчеркнуто выпячивало тугие жирные складки на затылке. Но что поделаешь: мода есть мода — так теперь подстригался всякий, кто мог считать себя хоть маломальским начальством.

— А ты что, американский язык знаешь? — отвел он разговор в сторону.

— Нет, я американского языка не могу знать…

— А я вот, — Матвей выкинул вперед руку, — вот этой рукой здоровался с американцами! На Эльбе! И язык ихний, сколь мне надо, знаю! Ол райт!

— Ни шиша ты не знаешь, — спокойно возразила Нюра, а женщины дружно рассмеялись.

Давно привыкший к непререкаемости своих слов, Матвей смотрел на всех остолбенело. Нюра продолжительно помолчала, но он так и не пришел в себя, и ей пришлось подчеркнуть:

— Треплешься ты, парень. Я не знаю американского языка и ты не знаешь.

— Эт-то поч-чему-у-у?!

— Потому что нет американского языка.

— Ка-а-ак?! — собрался с силами и взревел Матвей. Он уже давно заимел гортанный, надтреснутый, задубелый в привычке повелевать, брать горлом голос, и простое «как» у него прозвучало по-гусиному резко и громко «Кэа-ак?!» — Ты мне брось! Вот! Вот моя рука! Я этой рукой…

Крылосов тряс грязной жирной рукой перед Нюриным лицом. Она небрежным шлепком отвела в сторону эту неприглядность.

— Господи! У него еще хватает совести совать кому-то под нос свою вонючую лапу!

— А что?! Чем плоха моя рука?! Я этой рукой столько врагов прикончил!

— А теперь за жену и детей взялся?

Слышно стало, как гудят мухи…

Где-то у шестка, не видимая отсюда, замерла Ксения. Только в приделе еще шушукались дети.

— А-а-а! — с угрозой затянул Матвей, медленно поворачивая голову к перегородке, разделяющей прихожую от кухонки. — А-а! На-тре-па-лась?!

— Цыц! — сказала ему Нюра и убрала локти со стола. — Не шевелись. Иначе и вправду самосуд тебе устроим. Бабий самосуд. Век на корячках ползать будешь.

— А-а-а, фронтовика оскорблять! Мать вашу! Кто?! Кто шел на Берлин?! Кто ковал победу?! Кто?!

— Народ.

Матвей притих внезапно и нехорошо улыбнулся:

— Значит, и вы в том числе? — Боднул тупым подбородком и повел по кругу женщин, плотно усевшихся на двух лавках.

— И мы в том числе, — ответила Нюра.

— И вы шли на Берлин? Ну, тогда мне все понятно…

— Осенило-таки? — Нюра прихлопнула по столешнице. Мухи, недовольно загудев, взлетели и тут же вернулись к своим лужицам. Похоже, они были пьяны вдрызг. — Заелся ты, Матвеюшка, засиделся на артельном хребту. И имя фронтовика не поминай всуе…

— Это ты мне говоришь? — сузил глаза Крылосов, расстегивая ворот кителя. Это должно было изображать угрозу, близкую вспышку гнева. Минуту назад, может, Нюра и обратила бы на это внимание, поостереглась сидеть рядом, теперь же только рассмеялась:

— Тебе, тебе! — Нюра щелкнула ногтем по чайнику, ткнула пальцем в стакан с брагой. Матвей непроизвольно, как мальчишка, у которого грозятся отнять кружку с молоком, прикрыл стакан обеими руками. — Гущу ведь тянешь уже!

Матвей долго сидел в отупении, кажись, соображая, пустить ли ему слезу или расхрабриться на крик, на шум, а может, на что и хуже. Решил подмигнуть:

— И все такие умные у тебя, в твоей «картошешной гвардии»?

— А ты возьми да испытай.

— Бабы! Вы все такие умные?

Чуть качнулась вперед Клава Бажина.

— Ты ведь, Матвей, с моим Семеном вместе призывался? — спросила она тихим, как бы про себя, голосом.

— Вместе, Клава.

Матвей подозрительно сощурился и тоже чуть наклонился вперед, чтобы лучше видеть женщину, которой почему-то вдруг вздумалось напомнить о начале всех бед людских. Но Клава молчала в своем забытьи, глаза