Никола зимний - Сергей Данилович Кузнечихин

– Приехал, миленький. Вернулся.

– Навсегда, – шептал он и верил своим словам.

Они прошли на кухню. Нина принялась греметь кастрюльками, собираясь разогревать ужин. При мысли, что придется сидеть за столом и давиться картошкой, Михаил содрогнулся и умоляюще посмотрел на хозяйку. Она сразу оглянулась.

– Не надо, Нина.

– А как же?

– Не полезет ничего.

Нина послушно выключила газ.

– А что делать? Может, помыться хочешь?

– Сил нет. Попозже.

– Все так неожиданно. Я пока ничего не соображаю. Замок еле открыла, чуть пальцы не ободрала. Запираюсь, словно добра полон дом. И смешно, а страшно.

Михаил не отрываясь смотрел на нее и радовался глупой, немой радостью. А Нина вдруг замолчала.

– Я что-то тебе привез. – Он открыл футляр и сам залюбовался аккуратным поблескивающим агрегатом.

– Ой!

– Ну как?

– А я думала, что это чемодан! Где ты ее взял?

– Места нужно знать.

Она опустилась на корточки и осторожно одним пальцем тронула маховичок.

– Какая красивая!

«Ребенок с желанной игрушкой». Михаил сверху подглядывал за ней, а сумасшедшие ноги гоняли его по кухне. Он, конечно, знал, что Нина обрадуется, но чтобы так! А стоило ему только представить, что будет с Ниной дальше, когда он вручит ей легонький пакет… и Михаил готов был визжать от удовольствия. Визжать и прыгать. Ничего не подозревающая Нина не могла оторваться от машинки. Он даже дыхание ее слышал. Оставалось придумать, как посмешнее вручить подарок. Но попробуй тут придумай, когда в голове сумятица и самого колотит, как в лихорадке. В конце концов он просто подхватил ее под локти, поставил на ноги, молча сунул под мышку пакет и подтолкнул в сторону комнаты. А сам плюхнулся на стул и закурил.

Она плакала, смеялась и вспоминала, вспоминала, словно хотела еще раз пройти через все свои неурядицы и невезения, пройти, чтобы после никогда к ним не возвращаться.

– Конечно, во всем виновата сама, но, Мишенька, если бы ты знал, как я тебя любила! Как ждала тебя из армии! Я календарь специальный завела, сама нарисовала на три года. Последнюю неделю красным вывела, а остальные все черные были. Смешно. И вычеркивала по денечку. Каждый вечер по красному крестику на черную цифру ставила. Ну зачем ты меня тогда на проводинах пожалел? Зачем? Я же тебе чуть ли не словами говорила, что не жалей меня. Я знаю, что ты тогда думал, хотел приехать и удостовериться – верной ли я тебе была. Верной, Мишенька, милый мой, верной. У меня и в мыслях никого, кроме тебя, не было. Все три года ждала. – Она говорила ему об этом не раз и, наверное, каждый раз думала, что последний. – А ты приехал со своим Васькой – и то к одним, то к другим. Ну и обида меня взяла. И вышло, что берег ты меня для Сашки. Конечно, я сама виновата.

– Дурак я был, молодой слишком.

– А я умнее?

– Боялся, думал, что с женитьбой будешь приставать, а мне погулять хотелось, попутешествовать. Думал, побаловаться я и других найду, а тебя боялся.

– Ты одного боялся, я – другого. Вот и набоялись на горе себе же. А Сашку я не любила. Если бы он и захотел, я сама бы не смогла с ним жить. Конечно, когда Славку родила, испугалась. Страшно стало. Я тебе тогда письмо на Дальний Восток написала, а ты не ответил…

Михаил вспомнил, как получил письмо, как смеялся над ним Васька. Он и сам смеялся над собой и уж никак не думал, что примирится с Нинкой. Она не оправдывалась в письме, она вообще никогда не оправдывалась перед ним, только твердила, что любит. Михаил долго собирался ответить на письмо, но так и не придумал, о чем писать. А когда прилетел на материк в свой длинный северный отпуск, взял да и заехал к ней по дороге из Крыма, благо жила недалеко от его родителей. Пришел пьяненький, куражистый, и она терпела. А утром, шагая к поезду, напевал: «Ну и дела же с этой Нинкою, она жила со всей Ордынкою». Побыл у матери две недели, не вытерпел и прикатил снова. И она пустила, и оставила, и только тогда он понял, что такое женщина, ничего подобного с ним раньше не случалось. Где она только научилась? Потом, когда напивался, он спрашивал у нее – где? Но Нинка одно твердила, что этому не учатся, и сваливала все на то, что любит его. На другой день он не уехал и остался на неделю, потом на месяц, а когда кончился отпуск, написал Ваське, чтобы тот выслал трудовую, и устроился механиком в автохозяйстве. Жил у Нины, отдавал зарплату, но не расписывался. К Славке относился нормально, покупал ему игрушки и водил гулять. Но забыть, что он чужой, не мог. Иногда забывал – по неделе, по две ходил и радовался за свою семью, и казалось – нет на свете никого лучше его Ниночки ни по доброте, ни по красоте. А потом какое-нибудь неосторожное слово, а то и вообще в кино увидит или в книге прочитает что-нибудь похожее, а порою и совсем непонятно, откуда находило, – только начинал он вспоминать о Славке и о его отце по нескольку раз на день. Становился раздражительным, в каждом слове искал издевку над собой. Придет с работы и думает, думает, и жалость к себе все острее подступает. Выходило, что он хуже других. Кому-то можно побаловаться и бросить, а кому-то объедки подбирать. Он ведь тоже мог, но не стал, однако, пожалел, не захотел грех на душу брать, и что из этого вышло – остался в дураках, только и всего. Думал и молчал. День, два, три копилась обида на душе, словно гной, а потом не выдерживал и устраивал допрос. Ненавидя себя, проклиная себя, требовал подробностей. Нина плакала и рассказывала, но ему казалось, что она не договаривает, он умолял ее выложить все, ничего не утаивая, и тогда он перестанет мучить и ее, и себя. Случалось это обязательно ночью и обязательно в постели, потому что и ночь, и постель были началом его страдания. А утром он просыпался с чувством вины и головной болью, но такая боль проходила к вечеру и снова наступала тишина до следующего припадка, пока не начинало казаться, что Нина сказала не все. В один из таких припадков появилась вторая Нинка. Аптекарша Нинка, известная всему поселку. Ему особенно нравилось, что у них одинаковые имена – в