Американка - Юрий Марксович Коротков

Девчонки в высоких начесах, крепко сцепившись по двое, по трое под ручку, делали вид, что совершенно случайно оказались здесь и еще не решили — остаться или уйти. Тут же я заметил Огурцову в забракованной Матильдой короткой юбке.

Дема и Кисель ждали поодаль от входа у дыры в железной ограде.

— Пошли! — деловито кивнул я.

— Погоди, народ набьется.

Я шикарным жестом вытащил Лехин рубль.

— Живем! — обрадовался Дема, поплевал на пальцы, загасил чинарик и спрятал в карман.

Я высмотрел Таньку и втиснулся в толпу прямо у нее за спиной. Она оглянулась, зло сжала губы и еще плотнее придвинулась к подругам.

Жирный длинноволосый парень с нависшим над поясом тугих клешей брюхом открыл железную калитку и стал запускать народ, отрывая билеты от рулона. Я небрежно, двумя пальцами протянул ему рубль.

— Читать умеешь? — жирный ткнул пальцем себе через плечо на полинявшую табличку: «Дети до шестнадцати лет на танцплощадку не допускаются».

— Да ты че, мне еще в том году шестнадцать было! — возмутился я.

— Второй год в десятом классе! — поддержал Дема.

Сзади недовольно загудели, очередь стала теснить нас в сторону. Жирный выхватил рубль, сложил и сунул мне в карман рубахи:

— На горшок и спать!

Вокруг захохотали. Танька, уже вошедшая с подругами в железный загон, злорадно ухмылялась. Я вдруг представил, как позорно выгляжу сейчас в новой рубахе, старательно причесанный, привставший на цыпочки, чтоб солиднее выглядеть.

— Пидор волосатый! — в отчаянии заорал я прямо в одутловатое лицо парня. — Мясокомбинат!

Я корова, я и бык, я и баба и мужик! — подхватил Дема.

Парень рванулся было за нами, но на него напирала очередь, и он только провел нас бессильным взглядом.

— Не надо было понты давить, — пробурчал Дема. — Пролезли бы как обычно.

— А теперь хоть вообще не ходи — внутри поймает, — сказал Кисель.

Мы смолили чинарики у решетки. Внутри уже начались танцы.

В каждой строчке

Только точки

После буквы «л».

Ты поймешь, конечно, все,

Что я сказать хотел.

Сказать хотел,

Но не сумел… —

страдал на сцене Ложечевский в электрических клешах.

Под ним, обнявшись, топтались пары, Танька танцевала с долговязым Кочетом. Чтобы положить руки ему на плечи, она вытянулась вверх, так что короткое белое платье поднялось до запретной черты, обнажив ноги во всю длину. Кочет снисходительно поглядывал сверху и уверенно возил ладонями по ее спине.

— Дема, — спросил я, не отрывая от них глаз. — У тебя еще магний остался?

— Ага, — осклабился тот. — У бати в мастерской.

— Может, не надо, мужики? — неуверенно спросил Кисель.

— Гони в дежурную аптеку, — я сунул ему злосчастный рубль. — Бегом!..

В тесной сараюшке-мастерской под голой лампой мы с Демой по очереди яростно работали напильником. На листе бумаги под тисками росла горка серой магниевой пыли. Примчался запыхавшийся Кисель с марганцовкой. Мы перемешали фиолетовые крупинки с магнием.

— Не сопи, сдуешь, — сердито сказал Дема.

— Что мне, совсем не дышать? — обиделся Кисель.

— Про себя дыши.

С мстительным удовольствием мы свернули три тугих пакета, перекрутили крест-накрест суровой нитью, пробили в каждом запальную дыру и вставили по три спички.

Подняв воротники рубашек, с мрачной решимостью на лицах, как три бомбиста, мы вернулись к танцплощадке. Танцы были в разгаре.

Жил в горах целый век человек!

С бородой и по имени Шейк.

По утрам Шейк с рассветом вставал

И в горах бодро он танцевал!.. —

заливался Ложечевский.

Народ рубал шейк, так что звенели колокольцы и цепочки на клешах и прыгали, как мячи, начесы у девчонок.

— Веселятся, — кивнул Дема.

— Ага, — зловеще сказал я. — Недолго осталось.

Я выдал один пакет Деме, другой протянул Киселю.

— Я не буду, — потупившись, сказал он.

— Что, боженька заругает? — ехидно спросил Дема. — А марганцовку кто покупал, я, что ли? Семь бед — один ответ!

Кисель покачал головой.

— Погоди, — сказал тогда я. — А с говном нас мешать при всем народе — Бог разве так велел?

Кисель колебался.

— Ну вот, значит, святое дело, — я вложил ему в руку взрывпакет. — Крайнюю чиркай, а то сразу рванет…

Мы встали наизготовку, прижав запалы к спичечным коробкам, переглядываясь, давясь от смеха.

— Батарея! — скомандовал я. — По белой гвардии, гнезду контрреволюции — огонь!!

Кисель и Дема чиркнули запалом и метнули бомбы через решетку.

Один за другим ударили два тугих взрыва, полыхнул ослепительный белый огонь. Что тут началось! Девки с визгом, ломая высокие каблуки, кинулись к калитке, Ложечевский, взмахнув клешами, сиганул со сцены и, как мартышка, взлетел на забор, ударник повалился за большой барабан.

У меня спички не зажглись об исчирканную добела серу.

— Атас! Быстрей! — заорал Дема не своим голосом.

Я судорожно чиркал запалом, всеми тремя спичками разом, и пакет рванул у меня в руке. Собственно, взрыва я не слышал, потому что мы оглохли и ослепли, в ушах стоял пронзительный звон, а перед глазами — белая рваная вспышка. Потом звон в ушах прошел, и я по звуку определил, что мы втроем ломимся сквозь кусты, задыхаясь и падая, а за нами гонятся и кричат:

— Вот эти! Лови их! — а потом по тяжелой затрещине понял, что уже поймали.

Когда белая магниевая вспышка растаяла, первый, кого мы увидели, был страшный уркаган Третьяков, разрисованный с головы до ног. Он мрачно мерял нас взглядом из-за толстой решетки, будто уже прикидывал размер гроба, время от времени кровожадно чиркал грязным ногтем по горлу и натужно сипел, скаля железные фиксы:

— Бля бу, век свободы не видать!

— И вы, стало быть, такими хочете стать? — спросил старшина дядя Миша.

Мы испуганно помотали головами.

— Бля бу, век свободы не видать, — подтвердил Третьяков.

— Государство об вас заботится — молодым везде у нас дорога, наши дети будут жить при коммунизме…

— Это уже снято с повестки, — напомнил молоденький сержант.

— Да, но все равно — обязательное образование: хочешь, космонавтом становись, хочешь — даже инженером. А вы что? — горестно спросил дядя Миша. — Клешами улицу подметать, танцы-шманцы-обжиманцы-елки-палки-лес густой? У тебя вот брат ни за что убился, и ты родителям огорчение? Ну,