Американка - Юрий Марксович Коротков

с тебя, Киселев, что взять: религия — опиум для народа. А ты, Демин — мало, что отец отсидел?.. А ведь можно и с другой стороны посмотреть, — понизил голос он. — Пятьдесят лет Советской власти! Весь народ, как один… Это же диверсия! — совсем перешел он на шепот. — Знаете, кто такими делами занимается? — он осторожно глянул через плечо на портрет, с которого нацелился на нас орлиным носом Дзержинский.

— Бля бу, век свободы не видать! — снова подтвердил Третьяков и чиркнул ногтем по горлу.

— Может, сообщить надо, — кивнул на Дзержинского сержант.

— Ты че? — испуганно дернулся дядя Миша и вытер платком сразу взмокшую шею. — Родителей вызывай — пускай воспитывают…

Первым забрала Киселя бабка в белом платочке. Она с порога начала кланяться дяде Мише, потом перекрестилась на портрет Дзержинского, а напоследок перекрестила всех нас, включая уркагана Третьякова, который растрогался и уронил скупую слезу.

Потом появился Демин-старший. Он молча взял сына за ухо — Дема как сидел, так и пошел на полусогнутых.

Наконец, пришла перепуганная Антонина и хмурый Леха. Всю дорогу они шагали с двух сторон у меня за плечами, как конвой. Дома Леха снял свой широкий флотский ремень и велел:

— Спускай штаны.

— Ага, сейчас. Только шнурки поглажу, — нагло ответил я. Я был уверен, что Леха только пугает, давит понты перед Антониной, но он вдруг скрутил меня, зажал голову между ног. Я брыкался изо всех сил, но как было справиться с моряком! Антонина сидела напротив, строго сжав губы, как учителка, и одобрительно кивала.

— Матери напишу, так и знай! — крикнул я.

— Мама нам за это только спасибо скажет, — ответила Антонина.

— Я все напишу, чем вы тут занимаетесь!

— А мы завтра заявление подаем! — злорадно ответил Леха, с наслаждением лупцуя меня ремнем. — Теперь ты у меня попляшешь яблочко вприсядку!

Я наконец вырвался и отскочил к двери.

— Так, значит, да? Так? — заорал я сквозь слезы. — Вспомните еще обо мне! Заплачете, да поздно будет!..

Я вылетел в ночной двор. Идти, собственно, было некуда, и я побрел куда глаза глядят. Прогрохотали мимо два фанерных броневика. На бессонной горке, залитой светом прожекторов, лязгала сцепка. Из теплушек на крайнем пути выводили лошадей.

Незаметно я дошел до Танькиного дома. В ее окне на втором этаже горел свет. Напротив рос тонкий тополь, я с трудом забрался по гладкому, будто полированному стволу и заглянул в окно. Танькина мать гладила белье, набирала в рот воды из кружки и беззвучно прыскала на простыню. Между тем, внизу раздались звонкие в ночной тишине дробные шаги — острый частый стук шпилек и размеренный лязг подкованных ботинок. Танька и Кочет подошли и встали друг напротив друга прямо подо мной. Я не успел вовремя соскользнуть вниз и теперь, затаив дыхание, висел у них над головой, покачиваясь на тонком стволе.

— Ну вот и пришли, — сказала Танька.

— Ага, — подтвердил Кочет.

— Мать не спит, — глянула Танька на свое окно.

— Ага.

— Ну, скажешь? — спросила Танька.

— Чего?

— Ты обещал потом сказать, помнишь, на танцах, перед тем, как взорвалось?.. Ну, в общем… как ты ко мне относишься…

— Нормально, чего? — пожал плечами Кочет.

Мне сверху видно было, что Кочет скучно переминается: чего тут торчать-то, или делом заниматься, или расходиться. Но Танька внизу этого не замечала, она кокетливо чертила носом туфельки по песку, ей хотелось услышать красивые слова. Я испугался, что она, чего доброго, заговорит про чудную погоду, про звезды, поднимет глаза и увидит меня в метре над головой.

— Ну, ты же раньше со Светкой ходил, а теперь со мной… — наводила его на тему Танька.

— Ну да, — согласился Кочет.

Танька, видимо, поняла, что ничего от него не добьется, поэтому еще раз оглянулась на окна и произнесла пароль:

— Холодно уже, а так домой не хочется…

Кочет встрепенулся — все же вечер не пропал даром. Он снял пиджак, набросил ей на плечи и сразу обнял.

Танька запрокинула голову, подставляя губы… Она меня первая и увидела — я летел прямо на них. Она взвизгнула и отскочила. Я дубасил Кочета кулаками, а он, ошалевший от неожиданности, отступал и отталкивал меня длинной рукой:

— Да отстань!.. Да отвяжись, говорю!.. — потом сгреб меня и швырнул прямо на Таньку: — Да на, забери! Нужна она мне, как туберкулез! — заорал он, сорвал с Таньки пиджак и пошел. Обернулся на ходу и крикнул ей: — Разберись сначала со своим детским садом!

Мы остались вдвоем лицом к лицу. Таньку душили слезы, она открывала рот и не могла ни вдохнуть, ни крикнуть, ни заплакать. Она изо всех сил ударила меня по лицу и начала молотить обеими руками куда придется.

— Что тебе от меня надо?! — прорвало ее наконец. — Чего ты от меня хочешь?! Его уже нет! Нет! Нет, понимаешь? А я есть! — закричала она. — Что ты за мной таскаешься? Влюбился, что ли?!

Она вдруг замерла, пораженная своей догадкой.

— Влюбился? Правда? — вкрадчиво спросила она, улыбаясь и зло щуря глаза. — Ну, скажи! Мальчик, влюбился? — и она захохотала.

— Дура!.. — крикнул я и кинулся бежать в темноту. — Ненормальная!!

Я долго еще бежал, убегал от ее победного смеха, звенящего в ушах, потом шел, не разбирая дороги, растерянно повторяя:

— Дура.. Вот дура…

Сзади послышался протяжный паровозный гудок. Я отступил, пропуская фанерный бронепоезд, из-под которого торчали колеса грузовика. За бронепоездом шла конница в буденовках с деревянными карабинами и картонными шашками. Они покачивались в седлах надо мной, молча глядя куда-то вдаль.

Я догнал командира на белом коне, в папахе с красной лентой.

— Дяденька, вы куда?

Он обратил ко мне сверху лицо, заросшее седой щетиной, измученное бессонными ночами, с кровавыми бинтами на лбу.

— В бой. С белой нечистью, с врагами революции.

— Дяденька! — я побежал, держась за его стремя. — Возьмите меня с собой!

— А если придется умереть за Советскую власть — не пожалеешь ли ты своей молодой жизни?

— Не пожалею!

— Тогда садись, — кивнул он на свободного коня.

Я вскочил в седло и оглядел своих новых товарищей. Суровые лица их были неподвижны, глаза с холодной решимостью смотрели на далекую