За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

И душу это рвало: из-за меня… я виноват!

Время, время…

Как песок меж пальцев… не остановишь!

Сейчас наша «Родина» на всю автономную республику гремит, в миллионерах ходим, за опытом к нам едут — посмотреть, поучиться — не только из Татарии: со всех концов страны. Зарубежные гости не в диковинку.

А я на старости лет почему-то все чаще и чаще оглядываюсь на те, сороковые — пятидесятые годы. Тогда начинали свой взлет в хозяйстве, тогда складывалась моя собственная судьба.

Бежит, бежит в солнечном весеннем сиянии или через снежные вихри резвая лошадка, а на тарантасе или в санях — я, молодой, упрямый, горячий…

И молодое лицо Сакины…

Не дождалась она, чтобы посмотреть, как преобразилась земля наша, чего достигли на ней; не дождалась, чтобы первую свою внучку понянчить: схоронил я милую Сакину свою в пятьдесят пятом. Болезнь века, как нынче говорят, свела ее в могилу: раковая опухоль.

Сколько лет уже прошло, а я ловлю себя на том, что до сих пор мысленно разговариваю с ней, делюсь всем, что заботит или радует. Сам на здоровье пока особо не жалуюсь, но вот нет Сакины рядом, и не привыкну, все чего-то жду, будто прислушиваюсь: не ее ли шаги, не ее ли голос?

И какие ведь роковые совпадения случаются… В тот метельный январский день, когда похоронили Сакину, утонул в проруби Радиф. Пьяный был; и до сих пор загадка, какая сила занесла его за село, на речку. Мальчишки увидели, что шапка на воде плавает. Мужики прибежали — баграми тело нащупали, вытащили.

Но что говорить, многих уже нет. Ни Галима-абый, ни Закира-абый, ни Тайфы-апа… А молодежи в колхозе столько — вечерами в нашем колхозном Доме культуры не протолкнешься! Мне порой даже кажется: чем больше стареем мы сами, тем больше молодеет родная земля. И правильно, жизнь — она в движении, непрерывном развитии. Вроде бы, думаешь, подошел к чему-то вплотную — а конца дороге все равно нет! И одна ли она, дорога? Как у развилки стоишь, выбирая, куда теперь дальше идти…

Помимо всего, своя средняя школа нынче у нас, в Корнали; не нужно, значит, как прежде, посылать ребят в Янтык. А директором в школе Ирек Ульфатович Хакимов. Да, да, мой Ирек. Закончил педагогический институт, и жена у него — учительница. Он математик, она английский язык преподает.

Одним домом мы живем.

Приезжаю вечером с работы, вылезаю из «Волги» — обязательно внучка меня встречает, к воротам бежит. Десять лет ей. В нашу породу — рыженькая, как подсолнух. Вся в меня, короче.

Спрашивает заботливо:

— Устал, дедушка?

— Да нет, — говорю, — столько дел еще впереди, Сакина, нельзя нам уставать!

ВИНА

Я в родной деревне, куда приехал после долгой разлуки…

Третью ночь сон не идет ко мне.

Лишь закрою глаза — встает передо мной Хамида-апа, жгут ее ненавидящий взгляд и пронзительный голос, и стронутая с места душа томится от сознания тяжелой вины… «Ах, это ты, проклятый мальчишка, — сказала она, увидев меня на деревенской улице, словно не было позади трех десятков прожитых лет. — Из-за того, что не пришел ты тогда, я должна мучиться!»

И я лежу на сеновале, вслушиваюсь в ночь, улавливаю чьи-то неясные далекие голоса; в одно и то же время начинает звучать гармонь за рекой, гармонист неумелый, путает лады, фальшивит, а по большаку с ревом проносятся машины… И нет сна мне, и думаю, думаю…

Деревню мою не узнать. Утопают в зелени садов любовно и добротно построенные дома, тянутся в небо телевизионные антенны, новая, из красного кирпича школа сияет широченными окнами, а вместо прежнего, похожего на барак клуба — колхозный Дом культуры в два этажа, с колоннами и мозаичными панно по фасаду, Те, с кем когда-то вместе сидел на уроках и гонял мяч на коровьем выгоне, уже солидные отцы семейства, обросли детьми. А те, кого помнил в том возрасте, когда еще на четвереньках ползают, стали настоящими джигитами и писаными красавицами, способными, кажется, одним взглядом вызвать инфаркт у нашего, перешагнувшего сорокалетний рубеж брата… Но это, так сказать, к слову, можно за шутку считать, ибо и джигиты и красавицы тоже успели обзавестись семьями, их быстроглазые ребятишки, как мы когда-то, азартно бьют мяч на том же выгоне, так же, до посинения, купаются под заветным обрывом. И не знают они тех добрых, мудрых стариков и старух, которых помним мы. Для них в этом мире свои старики и старухи…

Все изменилось, приобрело новые черты, омолодилось или постарело. Время не тронуло только одного человека в деревне — нашу соседку Хамиду-апа. Какой была она, когда я уезжал отсюда, такой и осталась.

Ее черные, будто смоль, волосы не посеребрены сединой, как у ровесниц. Такие же черные глаза, красивые тонкие губы, белые как снег зубы, гладкая, с легким румянцем кожа на лице — все осталось в ней прежним, без каких-либо заметных перемен. Удивительно, даже страшно, однако так. Время, говоря техническим языком, словно законсервировало ее…

И в другом не изменилась она: как была когда-то помешанной, такой и осталась.

А в том, что далекой военной порой помутился ее разум, все же есть моя вина… есть. Никто, кроме нас с ней, не знает об этом, а кому выпало быть свидетелем печальной истории Хамиды-апа, тот вряд ли тогда придал какое-либо значение моему участию в этих событиях: путался под ногами у взрослых, только и всего!

Однако сам я, особенно сейчас, по прошествии многих лет, отчетливо сознаю, как виноват перед Хамидой-апа. Окажись я в ту злополучную ночь на месте, там, где надлежало мне быть, ничего худого, скорее всего, не случилось бы…

Конечно, никто меня не упрекнет, не осудит. И сам я пытаюсь успокоить себя: что тогда можно было требовать с малолетка? У взрослых не хватило мудрости разобраться в происшедшем, понять друг друга — при чем тут мальчишка? Почему я должен отвечать за чью-то дремучую глупость?!

Но вот пропал сон… Закрою глаза — и Хамида-апа живым укором стоит передо мной. Точь-в-точь как в июне сорок третьего года, начинает проклинать меня: «Из-за тебя, негодник, загублена