От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

треугольник из тени к светящемуся раю: каждый листок на мгновение поворачивается лицом к солнцу. Для А. эта картина не образ его души, но облик. И не случайно: знакомству с С. – несколько недель, и все, что есть, не напоминает душу, но воплощает ее. Жизнь целиком умещается между двумя желаниями видеть С. – как черновик, задвинутый с вечера в ящик стола и погруженный в темноту, весь проникнут ожиданием своей явленности утром. Настолько проникнут, что подобно тому, как А. может видеть изменение и рост овеществленной души, словно бы склонившись над ней, так в черновике может появиться за ночь новый росчерк пера, – ниоткуда.

Второе облако проносится по грозовому небу Прибалтики, превращаясь в тучу. Гроза застает парочку на шоссе, укрыться негде, и, обнимая перепуганную, оказавшуюся трогательно суеверной С., А. видит побелевшую зелень холма, блеск, мгновеннее которого только блеск другого холма, поодаль, а затем, между двумя молниями, – резко потемневший лес, чье глубокое безмолвие исчерпывается без посторонней помощи.

Если что-то и кажется А. абсурдным, то представление об окончательной невозможности когда-то, скажем, в одно из утр, увидеть С., и если что-то кажется ложью, то любое время и место, где С. нет.

Теперь, в пору ночного бодрствования, видя то лицо подруги, то кольцо трамвая где-то в Коломне, то бегство армий неба – облаков, отталкивая стихотворение от своего берега (наб. Кутузова) к берегу Петроградской стороны, А. пытается освободить его от балласта болящей совести, от мерцающей догадки, что он разлюбил жизнь, точнее – от более страшной догадки, что он хочет жить, ничего о себе не зная, что его, в сущности, нет, что все, задуманное не Богом (и бессильное явление Бога подтверждает это), не Богом, но им самим, – пошлость. И пока он отбрасывает раздавленную жабу, впотьмах застигнутую на мостовой (облако № 2, Прибалтика), и мелькнувшее в уходящей молнии соображение, что ни одна мысль не додумана до глубинного холода, до спокойствия и одиночества, что она и не хочет быть додуманной, потому что строку питает блудливый стыд, что нет ни простодушных, ни мыслящих, зато тьма чувствующих, не согласных ни за что звериный и примитивный свет вдохновения променять на ум, что и он (А.) таков, и хуже всех весьма, пока все это длится и стихотворение невольно приобретает черты усталости, потому что в него слишком многое не допущено, —

я под покровом темноты высаживаюсь на Литейном, недалеко от А. десятилетней давности.

(Не плодотворней ли судить о произведении по бесконечным умолчаниям автора?)

Идя в сторону нашего бывшего жилья, я не могу отвязаться от только что увиденной картинки в троллейбусе.

Распространенный тип женщины средних лет с ребенком. Умная, немного утомленная женщина, утомленный, немного умный ребенок. Мать говорит, что завтра они вырежут из фольги и наклеят (что-то на что-то). Сегодня 23 декабря, пятница, самое время. Завтра Рождество. У католиков и протестантов. У христиан. Христиане верят в Христа, а Христос… Ребенок смотрит в окно, потом – перед собой, слушает, чтобы не обидеть, потом – снова в окно. Мать просвещает неназойливо, не перегружая. Что-то усвоит, до остального сам дойдет. Важны ориентиры. Тот особенный, не сюсюкающий тон, доверительный, но и слегка «общественный»: голос чуть громче тихого, чуть на публику.

В троллейбусе специфически-слякотный свет. Параллельное, невероятное бытие на колесах. Странно слышать так много молчания в такой тесноте. Как будто все в чем-то виноваты.

Ребенок впитывает запотевшую черноту стекла.

Дописываю эту страницу уже в гостинице.

Самый запоминающийся цвет – желтый. Цвет света.

31

Похороны в южном чаде, пороха

цвета воздух, море, потроха

рыбы образуют облака,

пыль, жара, провинция, вполшороха

бледная акация томительным

полднем, грузовик бортов вразброс

в приторном благоуханье роз

с чем-то белым чересчур, и длительным

солнцем человек не слишком стóящий,

вталкивая за щеку бисквит —

кадр мигает, зрение знобит —

меленько смеется: «я живой еще…»,

стороной сбредает: «так-то, то-то же…»,

тает в испареньях дрожжевых,

маленькие теплые увертыши,

хохотки предательски живых…

Евпатория. А. лет восемь. Хоронят главврача города.

Стихотворение построено на сочетании двух случайных и ничего для автора не значащих встреч: с траурной процессией и с горбоносым, тощим, загорелым художником, выходящим из кондитерской. Ничего подобного он не говорит («я живой еще…» и т. д.), но его сладострастно-мефистофельский профиль на фоне медленного сотрясения воздуха духовым оркестром читается именно так: увернулся. Этот жизнерадостный человек – приятель тетки и дядьки, с которыми А. проводит лето. При них дочь, ровесница А.

Из евпаторийских впечатлений остаются слова «курзал», «лиман» (не только слово – вонючее и мелкое болото и обмазанные «грязями» курортники), «топчан», «тент», две девушки (идущие на танцы?), одна из которых в белом платье, с неподвижной левой рукой в черной перчатке, фильм «Большой вальс» в кинотеатре под открытым ночным небом, затем несколько раз пересмотренный с дерева (не из любви к художеству, а ради дерева), остается море, удивляющее обитателями:

прозрачное изящество краба, стремительного на дне, и его катастрофическая неуместность на суше – эти отверстия в панцире, в которые страшно заглянуть (жестокий интерес детей к насекомым, рептилиям и т. д., не священный, но фамильярный, основанный на принадлежности к одной касте, завершается во взрослом человеке стыдливым отводом глаз, словно бы страхом встретиться взглядом с небытием); удивляющее обитателями:

в полдень это размокшая в море папиросная бумага медуз и – обжигающая в студенистом отчаянии на берегу (невозможность «студенистого отчаяния» равна невозможности медузы как таковой).

Сделаем обетованную паузу.

Весь этот умопомрачительный ракушечный крах разума, если вы нанизывали когда-нибудь на нитку крошечные конусы, кальциево-кольцевидные, с дырочками в розовой мочке…

Если вы спали убитым послеобеденным сном в затененной комнате с холодным, крашенным почти вишневым цветом дощатым полом, а вечером выходили на чебуречную набережную в сопровождении взрослых взглянуть, не зажглась ли в море хрустальная люстра теплохода «Россия»…

Не знаю, должна ли быть упомянута подозрительная возня с двоюродной сестрой. Все, казавшееся чем-то неожиданным и запретным, чем-то, что происходит только с тобой, впоследствии оказалось обыденным житейским явлением, происходящим чуть ли не с каждым мальчиком, более того – оказалось литературным штампом. Но детству не дано знать, насколько оно разочаровывающе (о-вы-ва!) типично. К счастью.

Сойдя с поезда и пробегав весь день, я заявился к кузине поздно вечером. Открыл чернявый подросток, симпатичный, но с мутным взором, сын Г. и Т. Пахло дымом.