Зултурган — трава степная - Алексей Балдуевич Бадмаев

осталось ни овцы, ни коровы. Как жить в калмыцкой степи без скота? Отец Церена побыл дома три дня и в ночь ушел. Куда — даже матери не сказал ничего толком. Да и сам он не знал, куда пойдет и где будет искать спасенья для семьи. Велел ждать вестей через месяц. Ушли с ним еще двое. Вернулись через два с половиной месяца. Отец привез две торбы муки и немного денег. В его отсутствие умер четырехлетний сын, младшенький Церен еле живой лежал в люльке; от матери только и осталось — кожа до кости, черные веселые глаза ее потухли. Отец решил уехать из хотона. Нанял подводу, погрузил жалкие пожитки, Церена и больную жену.

Десять лет прожили они в казачьем хуторе. Отец пас станичный скот. Заработал денег, купил трех коров, коня, обжился. Но заедала тоска по родной степи. Так и не научился говорить по-русски — только с пятого на десятое. И вот в прошлом году, когда выпал первый снег, сдал хозяевам скот и вернулся в родной хотон. Двадцатого числа месяца зул[11] все они как раз проезжали через Дунд-хурул[12], заночевали у родственника-монаха. Багше отец преподнес подарок — мешок пшеничной муки, кусок сала, пять метров ткани, два горшка топленого масла и двадцать рублей денег, чтобы тот прочитал молитву по давно погибшим родителям, а также сотворил гавг[13] наследнику главы семьи, то есть Церену — ему через год должно было исполниться тринадцать. Для отправления подобных обрядов богатые люди дарят хурулу оседланного коня, две-три коровы, побольше десятка овец. Но дар Нохашка тоже умилил настоятеля. Он не помнил случая, чтобы бедняк из бедняков, каким был отец Церена, преподнес такой щедрый подарок хурулу. Поэтому в тот же вечер Богла-багша пригласил к себе двух гелюнгов[14] и совершил обряд для Нохашка.

— Десять лет ты прожил вдали от своего рода, от монастыря, от степи. Из восьми твоих детей в живых остались сын и дочь, — начал выговаривать Нохашку багша. — Мальчик скоро превратится в мужчину. Если ты и дальше будешь вдали от сородичей — забудет он свой язык и, чего доброго, напялит на шею крест… Мой совет тебе — постарайся вернуться в свой род, пока не наступил год барса. Минувшие годы были страшными для всех нас, это правда. Но сейчас люди перебедовали, стада их пополнились, в кибитки пришел достаток.

Слово багши считалось непререкаемым. Нохашк возвратился в степь. Но возвращение для него оказалось роковым. Вскоре после переезда Нохашк заболел и умер. И Церен остался с матерью и сестренкой.

3

Прежде чем гости переступили порог жилья Нохашков, мальчик счел нужным пояснить:

— Сейчас наш джолум дырявый и невзрачный. Но зато дом, где зимуем, лучше всех. Когда переехали с Дона, отец продал две коровы и сложил мазанку из самана. Этому он научился у казаков. Завтра вы на нее посмотрите. Если не считать кибитки старосты, наш дом самый просторный в хотоне, большой и светлый, на три окна… Только беда вот: сестренка расхворалась… Такая послушная, умная девочка, а не убереглась, схватила простуду. Теперь вот который уже день ничего в рот не берет, кроме воды кипяченой — так велел Богла-багша.

Церен рассуждал о страданиях сестры с озабоченностью взрослого.

— Как зовут твою сестренку? — спросил Вадим.

— Нюдля. Ей восемь лет, — ответил Церен.

— А кто сказал, что она умная?

— Мать говорит, да и все, кто ее увидит.

— Ну, хорошо. Проведи в свой джолум. Я хочу посмотреть сестренку, — сказал Вадим.

— Зачем?

— Он доктор, лечит больных людей, — объяснил Борис.

— Не надо к нам ходить! — испуганно произнес Церен. — Русские доктора могут лечить только те болячки, что на виду. А что внутри человека, доступно лишь священнику. Он знает молитвы.

— Разве ты видел когда-нибудь русского доктора?.. Знаешь, что он может?

— Никогда не видел.

— Зачем глупости повторяешь? — спросил Борис.

— Так всегда говорит Богла-багша. Когда у человека много грехов, у него появляются болезни. Если веруешь в бога, знаешь молитвы и поступаешь, как велит священнослужитель, болезнь отступится сама, уйдет.

Мальчик твердил это как заученный урок.

— Пусть будет по-твоему. Но я все-таки хочу взглянуть на сестренку, — настаивал Вадим.

Церен согласился не сразу:

— Мама заругает.

— Мы скажем, что не ты привел, сами пришли.

— Тогда идемте! — почти обрадовался Церен.

Кибитка Лиджи показалась Вадиму и Борису тесной, неуютной и грязной. Но войдя в джолум Нохашка, они увидели нечто похожее на логово. Справа от входа на кошме лежала и стонала маленькая исхудавшая девочка. Да и можно ли назвать входом узкий лаз, едва прикрытый лохмотьями. Когда гости протиснулись, согнувшись вдвое, пожилая женщина, сидевшая на куче шерсти возле барана, что-то испуганно спросила у Церена. Сын наскоро все объяснил ей, смущенно поглядывая на пришедших.

— О, дярке![15] Неужто ты послал их нам в помощь! — сказала хозяйка и, сблизив ладони, подняла их на уровень лица, стала благодарить бога.

Вадим подошел к девочке, взял за левую руку, нащупывая пульс, и попросил Церена перевести, чтобы та показала язык.

— Она сама знает русский, — ответил Церен и приказал сестренке: — Ну-ка, Нюдля, открой рот!

Девочка не отзывалась и даже не пошевелилась в ответ.

Вадим приподнял ей веки, заглянул в глаза.

Словно птица, защищающая птенца, мать подскочила к дочери и села у ее изголовья. «Ты пришел помочь или посмеяться над несчастными?» — говорил ее настороженный взгляд.

— Давно ли болеет девочка? Чем вы ее лечите? — спросил Вадим и посмотрел на мать, затем на Церена. Мальчик уже вошел в роль и переводил без запинки.

— Сегодня девятый день, как слегла. Три дня в беспамятстве, не говорит ни слова, — сказала женщина.

Девочка была укрыта большой шубой. Поверх шубы навалено еще какое-то тряпье. Вадим приподнял шубу — пахнуло потом и немытым телом. Матери не понравилось самоуправство гостя. Она снова укрыла дочь. Вадиму стоило большого труда уговорить женщину освободить больную от лишней одежды. Он хотел послушать сердце. К худому тельцу у девочки прилипла тесная матерчатая одежка на многих пуговицах. Камзол сдавливал ей неразвитую грудь, мешал дышать. «Вы же душите своего ребенка», — вертелось у Вадима на языке.

— Если вы не выполните мои указания и будете напяливать на девочку камзол, — сказал он строго, — дочь продержится не больше чем до утра. Нужна вам дочь — слушайте меня! Постараюсь спасти от смерти. Силенок у нее осталось совсем немного.

Слова русского доктора будто ожгли женщину. Она покорно отвела руку от камзола. В голову нахлынули горькие мысли.

«Из восьми детей у меня осталось двое. Девочка одна. Теперь и ее терять? Неужели