Зултурган — трава степная - Алексей Балдуевич Бадмаев

она заболела оттого, что я раньше времени обрядила ее в красивенький этот камзол? Но кто может сказать с уверенностью, когда следует его надевать?» — думала Булгун. Знала она лишь одно: камзолы девчонки носили с давних времен и сегодня носят. И она носила эту привычную для калмычек одежду с малых лет. Выросла тонкой, узкогрудой, как все. Лет с двенадцати у Булгун начало развиваться тело и расти груди. Булгун как-то сказала об этом матери, на другой же день мать надела на нее сатиновую куцую одежку с длинным рядком пуговиц. В шестнадцать лет ее выдали замуж. В тот вечер, когда привезли ее в кибитку жениха, пришли молодые женщины — родственницы со стороны мужа, сняли с нее камзол, давивший много лет ее грудь и сделавший под мышками глубокие вмятины. Бросили пропахшую всеми потами одежду в огонь, а тугую косу ее разделили надвое и объявили, что с этого дня она женщина.

Нюдля родилась на казацком хуторе Аржанов. Там с малых лет играла она с русскими подружками, ела вволю яблоки и груши и выросла не по годам развитой, стройной, здоровой девочкой. Когда родители возвратились в хотон Чоносов, Нюдля была ростом заметно выше своих сверстниц, крепче их. Хотонские старухи и женщины тотчас приметили это раннее развитие Нюдли, подступились к матери с предупреждениями:

— Булгун, не видишь, что ли: у твоей девочки груди, как у женщины!

— Она еще в куклы играет, — защищалась, как могла, Булгун. Но когда пошла к Богла-багше, чтобы прочитал он молитву против болезни мужа, тот не преминул напомнить в свою очередь:

— Ты, Булгун, говорят, потеряла стыд, распускаешь свою дочь? С этих лет хочешь превратить ее в женщину, нарушаешь калмыцкий обычай?..

А сейчас русский врач говорит, что камзол чуть не задушил ее дочь! Но, может, Богла-багша сказал бы то же самое, если бы видел, как ее девочке плохо?

— О, будда… — проговорила Булгун и принялась стаскивать камзол.

Вадим взглянул на Бориса, и тот быстро вышел.

— Церен, тебя Бергяс зовет, — послышался со двора мальчишеский голос.

— Подожди, Церен, — забеспокоилась мать. — Зачем староста может тебя позвать в эту пору? Всех ли телят ты пригнал? Может, они в степи с коровами смешались, молоко сосали? — Булгун со страхом смотрела то во двор, то на разметавшуюся в бреду Нюдлю.

Вадим хоть и не понимал, о чем говорят мать и сын, но тревога их передалась и ему.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Бергяс проснулся, открыл глаза. Он хотел встать, но голова тянула вниз, будто чугунная. Все тело ныло, как у человека, впервые косившего день-деньской. В отверстие для дымохода и боковые щели кибитки пробивались солнечные лучи. Кровать жены, стоявшая слева от входа, была уже убрана. У Бергяса пересохло в горле, но ему лень было встать, чтобы взять со стола кувшин с кумысом. Да и вставать ему не пришлось. В кибитку вошла женщина лет тридцати пяти. Она была по-утреннему свежа, будто цветок, омытый росой. Продолговатое белое лицо, черные лучистые глаза, густые брови, ямочка на левой щеке и тонкая, как у молоденькой девушки, талия. Это была Сяяхля, жена Бергяса. Она поставила ведро с молоком справа от входа, гибко выпрямилась, прошлась по кибитке легкой походкой.

— Сяяхля, налей-ка мне пиалу кумыса, голова трещит. Вчера с улусным попечителем пили водку, араку[16], затем красное вино. Все смешалось, не могу поднять головы. Да, о каких русских гостях вчера толковали? Кто они? Ты ничего не узнала? — спросил Бергяс.

— Как вам не стыдно! — наполняя пиалу, сердито заговорила жена. — Вы натравили этого разбойника Таку на сиротку Церена, ваш сын избил его.

— О чем ты толкуешь? — поднял голову Бергяс.

— У них и без того полно горя, — продолжала Сяяхля. — Не прошло и сорока девяти дней, как умер отец. Сестренка Церена при смерти. Мальчик так тяжело переживает, а вчера ваш сын едва не изувечил его…

— Так ему и надо, — отхлебнув кумыса, заключил Бергяс. — Пусть не связывается со всякими проезжими. Если Церен уже сейчас с ними якшается, когда вырастет, нам покоя от его гостей не будет. — Бергяс наконец вспомнил: да, действительно вечером он вызывал Церена. И было все так…

…Церен уже в сумерках вошел в кибитку и стал у дверей. Бергяс, поджав под себя ноги, грыз баранью кость. Справа от него сидел его брат Лиджи, только он не притрагивался к пище. А слева от Бергяса уселся сын его, Така — крупноголовый, с покатыми, как у бабы, плечами парень. Короткими пухлыми пальцами он крошил в чашку мясо. На небольшом столике — полная пиала араки, в стороне бортха[17] с аракой.

— Ты о чем там шепчешься с русскими, дьяволенок? — строго спросил Бергяс у Церена.

Церен молчал, низко опустив голову.

— С чужими болтать не стесняешься, а когда у тебя спрашивают свои, молчишь, как немой?.. Человек ты или нечистая сила? — крикнул Бергяс и со злостью швырнул обглоданную кость в гулмуту[18].

— Я переводил только то, что спрашивал у приезжих Лиджи, — сказал мальчик.

— А о чем разговаривали, когда вышли из кибитки и пошли в степь? Что они спрашивали у тебя? Зачем приехали? — допрашивал Бергяс мальчика.

— Отец, те русские парни сейчас у него в джолуме, — сказал Така Бергясу и этими словами еще больше разъярил отца.

— Правда? — спросил Бергяс.

— Да, — был ответ.

— Сейчас ты все расскажешь, ничего не утаивая! Говори же, откуда и зачем они приехали, чем интересовались? Для меня все важно! Понял? Только не вздумай соврать.

— Я никогда не вру, — с достоинством проговорил Церен.

— Вот и отвечай!

— Один из них доктор, а может, оба, — сказал Церен. — Как узнали они о болезни сестренки, сразу запросились в джолум посмотреть больную.

Весть о том, что приезжие — доктора, несколько успокоила Бергяса.

— Так бы и сказал сразу…

В тот давний год, в год черной обезьяны, когда в калмыцкую степь пришла страшная болезнь оспа, приезжали из Астрахани несколько людей в белых колпаках, делали прививки. Целых два года они не покидали степь. Если эти русские парни пожаловали по тем же делам, то почему сегодня попечитель улуса ничего не сказал о них? Значит, они еще не доехали до улусной ставки? Значит, они едут в Янхал?

— Да, тут многое непонятно, — подлил масла в огонь Лиджи. — Зачем в таком случае они приехали ко мне, а не к вам, к законному старосте хотона?

Этими словами Лиджи задел жгучее самолюбие брата.

— Ты прав! Если наш дом им не нравится, пусть ночуют в поганой