Под осенней звездой - Кнут Гамсун

Мы скитались три дня, но не нашли никакой работы, а нам ведь надо было есть и пить, мы поиздержались и выбились из сил.

– Много ли у нас с тобою за душой осталось? Даль ше так не пойдет, – сказал Фалькенберг, и из его слов было ясно, что придется промышлять воровством.

Мы поразмыслили немного и решили, что там видно будет. О пропитании беспокоиться не приходилось, все гда можно стащить курицу, а то и две; но без денег тоже никак не обойтись, надо их как-то раздобывать. Так ли, иначе ли, а надо, мы ведь не ангелы.

– Нет, я-то не ангел небесный, – сказал Фалькенберг. – Вот на мне праздничная одежда, а ведь такую и в будни не всякий наденет. Я стираю ее в ручье и жду голый, покуда она высохнет, а когда она расползается в лохмотья, я ее латаю. Надо подработать и ку пить другую. Так дальше не годится.

– А Эрик говорит, что ты не дурак выпить.

– Щенок твой Эрик! Само собой, иногда я выпиваю. Есть да не пить – ведь это же тоска смертная. Давай поищем усадьбу, где есть пианино.

Я смекнул: «Если есть пианино, значит, усадьба бо гатая, там будет, чем поживиться».

Такую усадьбу мы нашли под вечер. Фалькенберг надел мое городское платье и велел мне нести мешок, а сам шел налегке, будто гулял. Он отправился прямо в комнаты с парадного крыльца и пробыл там довольно долго, потом вышел и сказал, что будет настраивать пианино.

– Что будешь?

– Тише ты, – сказал Фалькенберг. – Я не люблю хвастать, но мне приходилось уже делать такую работу.

И когда он достал из мешка ключ для настройки, я понял, что он не шутит.

Мне он велел дожидаться где-нибудь неподалеку, покуда он меня не позовет.

Коротая время, я стал бродить вокруг усадьбы, и, когда проходил под окнами, слышал, как Фалькенберг в комнатах ударяет по клавишам. Он не умел играть, но у него был хороший слух, он подтягивал струну, а потом ровно на столько же ослаблял. И пианино зву чало ничуть не хуже прежнего.

Я разговорился с одним здешним работником, со всем еще молодым парнем. Он мне сказал, что получает двести крон в год, да еще живет на хозяйских харчах. Встает он в половине седьмого утра и идет задавать корм лошадям, а в страдную пору приходится вставать в половине шестого и работать весь день, до восьми вечера. Но он не унывает и доволен тихой жизнью в своем маленьком мирке. Как сейчас вижу его красивые, ровные зубы и чудесную улыбку, с которой он говорил о своей девушке. Он подарил ей серебряное кольцо с золотым сердечком.

– Ну и что она сказала?

– Удивилась, ясное дело.

– А ты что сказал?

– Что сказал? Сам не знаю… Сказал: носи на здо ровье. Хочу еще подарить ей материи на платье…

– А она молодая?

– Да. Совсем молоденькая, и голос у нее, как му зыка.

– И где же она живет?

– Этого я тебе не скажу. А то пойдет сплетня по всей округе.

Я стоял перед ним, будто Александр Македонский, властитель мира, и презирал его жалкую жизнь. На прощанье я подарил ему свое шерстяное одеяло, потому что мне тяжело было носить сразу два; он сказал, что отдаст его своей девушке и ей теперь будет тепло спать.

И тогда Александр Македонский изрек:

– Не будь я т e м, что я есть, быть бы мне тобой.

Фалькенберг кончил работать и вышел, вид у него был важный и говорил он на датский манер, так что я едва понимал. Хозяйская дочка провожала его.

– Ну-с, – сказал он, – а теперь мы направим стопы к соседней усадьбе, ведь и там, без сомнения, тоже имеется пианино, которое необходимо привести в поря док. Прощайте, фрекен! – А мне он шепнул: – Шесть крон, приятель! И с соседей ихних получу еще шесть, всего, стало быть, двенадцать.

Мы отправились в соседнюю усадьбу, и я тащил мешки.