Холодная мята - Григор Михайлович Тютюнник

— Ничего, пусть пока тут постоит, чтоб под рукой был, — важно отвечал Павло.

Отец понял и умолк, только покашливал значительно, подпушивал большим пальцем усы и улыбался тонко: правильно, пусть люди видят, через выгон со всех сторон видно.

Пока в хате варилось и жарилось, мужчины время от времени выходили со двора к машине, медленно похаживали вокруг нее или просто стояли, как два аиста у гнезда с аистятами.

— Так сколько же людей под твоим руководительством? — спросил сына Никифор.

— Вся смена, отец. Двадцать семь человек.

— О-о! — подбрасывая брови вверх, сказал Дзякун. — Немало. Ты ж с ними ладь, потому люди — это такое: не угодишь одному, другому — съедят.

— За это будьте уверены. Я еще в полковой школе научился с ними обращаться, когда был помкомвзвода по строевой подготовке. Тоже тридцать душ было. И все слушались… У меня так: делаешь свое дело — делай. А нет — покаешься…

Мимо машины и отца с сыном в новых шляпах (Павло привез старику точно такую же шляпу, как у самого) проходили люди, почтительно здоровались, на что Павло отвечал, глядя поверх их голов на речку: «Засссте!»

Кое-кто и останавливался, поздравлял гостя с приездом, Никифора с гостями, расспрашивал, где и кем Павло работает, какие деньги зарабатывает, а напоследок обходил машину, заглядывал в кабину сквозь щели между шторками и интересовался, сколько «это добро» стоит.

— Ну-ка, Павлуша, скажи! — трогал сына локтем Никифор и напряженно-радостно ждал ответа: сумма-то не шуточная!

— Все деньги, — с холодной улыбкой, мало похожей на улыбку, отвечал Павло и смотрел своими неподвижными рыбьими глазами мимо любопытного дядька.

Одет он был в новенький костюм, почти такого же цвета, как и «Москвич», обут в новенькие желтые туфли на толстой белой подошве, а тугую, в рыжих конопатинах шею крепко стягивал воротник нейлоновой сорочки. Когда он разговаривал с дядьками, руки держал сложенными на груди и медленно и независимо раскачивался, становясь то на носки, то на каблуки новых своих туфель, причем разрез на пиджаке сзади то сходился, то расходился.

Тем временем в хате не умолкал разговор.

— Павлушу на работе ценят, — рассказывала Рита, подметая пол мокрым веником. — Премия каждый месяц идет, две грамоты получил…

— Да он у нас такой, что и сделает, и промолвит, если нужно, и старшего послушается, — радовалась Дзякунка. Лицо ее, освещенное пламенем из печи, казалось румяным. — И сызмала такой.

— В квартире у нас, — продолжала Рита, — все есть: гарнитур житомирский, холодильник «Донбасс», телевизор «Огонек», стиральная машина «Нистра», пылесос… «Буран», правда, потому что «Ракет» в это время в магазинах не было. Денег хватает и на каждый день, и на книжку Павлуша в зарплату кладет каждый месяц. А бывает, в субботу и воскресенье проскочит в Ростов или Ворошиловград — все равно ведь делать нечего. Глядишь, десятку, а то и две подработал. Нужно ведь как-то машину окупить. Да и на бензин…

— А как же, — соглашалась Дзякунка. — И людям услужит, и копейку заработает Оно так: копейка рубль бережет! Ешь, Боренька, ешь, мой сластенушка, гам, — нежно щебетала внуку, который стоял у лавки, брал двумя пальчиками кружочки жареной картошки, разложенной на газете, чтобы остыла быстрее, и молча, сосредоточенно отправлял их в рот Когда картошка кончалась, Борька оборачивался к бабушке, устремив на нее неподвижные отцовские глаза, и говорил:

— Есе атоськи.

Дзякунка хватала со сковороды, шипевшей на жару, подрумяненные кружочки и, перебрасывая их с ладони на ладонь, бегом несла внуку.

— Сейчас нельзя гамочки, моя крошечка, — раскладывала картошку рядочками и дула на нее. — Остынет, тогда — гам.

И спрашивала у невестки:

— Где же вы, доченька, крестили внучка-то моего сахарного? Есть у вас там церковь поблизости?

— Нигде не крестили, — ответила Рита. — Кумовьев назвали, так, шутя. Павлушиного начальника цеха и его жену, а не крестили.

Дзякунка аж руками всплеснула.

— Боже ж мой, выходит, он у вас так некрещеным и живет?

— Так и живет, — смутилась Рита. — А что же гут дурного?

— Э, дочка, нельзя так. Не годится. Не щенок ведь, а человек. Нет, нет. Завтра, даст бог, воскресенье, поедем в Опошлю или Покровское и окрестим. Как же без этого… Без этого никак нельзя…

— Да я и не против, — поколебавшись, сказала Рита. — Только Павлуше не говорите, нельзя ему.

— Ну, раз нельзя, так нельзя, — перешла на шепот Дзякунка. — Автобусом съездим, тут недалеко. Мы скоренько. А скажем — на базар.

…Обедали долго и со значением: Павло принес из ба-гажппка старательно завернутую бутылку «Российской», сам разлил всем поровну, сам и тост провозгласил:

— Ну, за встречу!

— И чтобы все было хорошо, — вставила Дзякуика.

— Все в наших руках, — сказал Павло.

— Если умеешь жить, то все хорошо и будет, — многозначительно изрек Дзякун.

— За здоровье наших родителей: и моих, и твоих, Павлуша, — сказала Рита и чокнулась со свекром и свекровью.

Выпили и принялись за еду: жареную картошку с малосольными огурцами, холодный куриный борщ на сливках и желтках, пышные пироги со всякой начинкой и сметану. Только Борька уже не ел, молча влез деду на колени, трогал его за усы и сосредоточенно сопел. Дзякун растрогался, легонько прикусил новыми, недавно вставленными зубами розовый палец внука, а невестке сказал поучительно:

— Теперь, дочка, твои родители — и Павлушины родители, а Павлушины родители — и твои.

— Уж так хочется сватов увидеть, хоть одним глазком. — медовым голосом пропела Дзякунка. Она уж и захмелела, и чуть было не проговорилась о завтрашних крестинах, да вовремя спохватилась. — А тут ведь и недалеко. Сколько, старый, от нас до Шишак?

— Напрямик верстов семьдесят будет, — прикинул Никифор.

— А я вот сколько ни наблюдаю в жизни, — медленно и таким тоном, что принуждает слушать, сказал Павло, — так сделал вывод: жениным и мужниным родителям видеться не следует. Эти не понравятся тем, те — этим, слово по слову… Те нашепчут дочке, эти — сыну. И пошло: ругань, ссоры…

Никифор даже подкашлянул удовлетворенно: ай да умница, шельмец! В самом деле, кто бы это гнал новенькую машину грунтовой дорогой до Шишак и обратно? Что она, даром досталась? А сваты, ежели захотят ближе познакомиться, приедут и автобусом.

После обеда Павло торжественно открыл чемодан и раздал подарки: матери черную с фиолетовым отливом плюшевую жакетку, так густо посыпанную нафталином, что и в хате тотчас запахло промтоварным магазином, и глубокие галоши на красной подкладке, а отцу серый в елочку костюм за шестнадцать рублей и сорок две копейки. Рита подарила свекру зеленую нейлоновую рубашку с твердым, словно лубяным, воротничком, а свекрови