Холодная мята - Григор Михайлович Тютюнник

Никифор тут же все и надел: пусть смотрят люди, что дети привезли. А Дзякунка спрятала свое добро в сундук, сожалея, что не может и она, как муж, нарядиться в новое — не сезон.

Потом Рита укачала Борьку, взяла тяпку и отправилась на огород, хотя ее и отговаривали, а Павло завел машину под грушу, переоделся и пошел в сарай отдохнуть на душистом нынешнего года сене.

Когда в сарай на цыпочках вошел Никифор, чтобы посмотреть, хорошо ли сыну лежится да не продувает ли его через какую-нибудь щель, Павло спросил у него сквозь дрему:

— А рыба, отец, в нашей речке есть?

— Есть, сынок. Щучки, караси, лини… Раки случаются, но мало. Если хочешь, возьму завтра сети у Семена Портновского, и пойдешь с кем-нибудь из хлопцев потешиться.

— Я и один поймаю. Лишь бы сеть хорошая, нерваная.

— И то дело, — согласился Никифор, рассуждая про себя, что и тут правда на стороне сына: сам что поймал, то и твое, а ежели вдвоем, на двоих и делить нужно.

В хате Дзякунка торопливым шепотом рассказала мужу, что внук их некрещеный, что завтра они с Ритой — только чтобы Павлуша, упаси бог, не узнал — поедут в Опошню или в Покровское прямо домой к священнику и что Рита на это согласилась.

— Вот какую жену Павлуша нашел, — захлебывалась радостным шепотом Дзякунка. — Такая уж умница, такая культурная, да еще и простая!

— Павлушка наш ни в чем промашки не даст, — рассудительно молвил Никифор. — У него и на работе порядок, и дома, и в машине. Видела, как там все застелено и блестит? О-о-о!

И радовались оба.

Потом решили: позовут на завтра Дзякункину сестру-бобылку, чтобы печь истопила и приготовила все к столу, будто просто так, ради гостей. А еще условились, кого звать: только своих, родичей. И пересчитали всех по пальцам. Набралось немало, душ пятнадцать, так пятерых, из хутора, забраковали: услышат от кого — пообижаются да и забудут, а не услышат — еще лучше.

Кончили совет тем, что Дзякун сказал:

— Купишь в Опошне мяса. Нажарим под картошку котлет штук сорок. Я когда-то, как был в районе, ел в чайной, хорошо.

Никифор отсчитал из своего кошелька десять рублей от пенсии и дал их жене.

— А сумеем ли? — обеспокоилась Параска.

— Почему же это не сумеем, — ответил Никифор. — Я попрошу у директора машинку и мясо прокручу, а вы с Ритой слепите. Не велика мудрость.

Потоптался по хате и двинулся к двери.

— Пойду посмотрю, как там машина.

На другой день, как только солнце поднялось над опошнянскими крутоярами, Дзякунка и Рита с Борькой на руках, празднично одетые, были уже на базаре. Купили все быстро, и Дзякунка между делом расспросила у местных торговок, где лучше окрестить ребенка — тут или в Покровском. Бабы наперебой советовали ехать в Покровское: там батюшка молодой, бас у него хороший да и молитву читает всю. А тутошний уже такой старый хрыч, что только кряхтит да кашляет и ни читать не видит, ни по памяти не вчешет — забывает.

Покровского попа застали дома. Он стоял на крыльце в хромовых офицерских сапогах и новой, видать, вокресной рясе, сыпал курам пшеницу из ковша и рокотал басом:

— Цыпоньки-цыпоньки, путь-путь-путь…

Завидя прихожан, он нисколько не смутился, кивнул приветливо и сыпал курам до тех пор, пока не кончилось зерно. Потом отнес ковш на веранду, вернулся и сказал:

— Пожалуйте.

Батюшка и вправду был молод, красив лицом, хорошо выбритым вокруг желтоватой, с золотистым блеском бородки, еще и духами крепко пах. Последнее Дзякунке не понравилось. «Надушился, как жених», — подумала.

В светлице, завешанной иконами — в рушниках зі без рушников, стоял полумрак, потому что окна с солнечной стороны были закрыты ставнями, в красном углу тихо горела лампадка, и пахло пирогами с капустой.

Рита с Борькой, посапывавшим во сне, остановилась у порога и спрятала глаза под ресницами. А Дзякунка трижды перекрестилась на иконы, что едва мерцали в свете лампадки, потом сказала:

— Мальчика, святый отче, привезли окрестить. Не откажите, пожалуйста, а то мы издалека.

— Кума? — спросил поп, взглянув на Риту.

— Невестка, батюшка. А это внук — Борька, — поторопилась с ответом Дзякунка.

— Угу. Креститься умеете? — поинтересовался батюшка у Риты. — Нет? — вздохнул не тяжело и не печально, а как человек, которому это не в новинку, включил электрическую плитку и поставил на нее большую эмалированную миску с водой. Потом подошел к Рите, заглянул в лицо Борьке и сказал ласково:

— Спит младенец. Пусть поспит, пока вода согреется. А креститься, женщина, нужно так: складываете троеперстие, осеняете им лоб. Потом на живот, на правое и левое плечо. Попробуйте. — И чуть улыбнулся.

Рита подняла руку, ставшую вдруг тяжелой, и перекрестилась.

— Вот так, — удовлетворенно прогудел отец. — Просто и красиво. Обычаи предков своих нужно знать.

И обратился уже к Дзякунке:

— Кто же будет держать младенца? Вам, вы ведь знаете, нельзя. Матери тоже.

— А если матушку попросить? Может, она… Мы ведь в такую даль забрались… Уважьте, святый отче, — стала просить Дзякунка.

— Хорошо, — согласился поп. Попробовал пальцем воду, снял миску и поставил ее на стул, ближе к иконостасу.

— Крижмо есть? — спросил, идя к двери, за которой позванивала посуда и бубнило радио.

— Есть, отче, есть, — торопливо ответила Дзякунка и вынула из корзинки свернутый ситец.

Через минуту батюшка вернулся и надел епитрахиль, тускло сиявшую серебром и золотом, и в светлице стало еще торжественней. Потом вошла и матушка во всем темном, поздоровалась тихо, взяла из рук Риты Борьку и улыбнулась ему ласково.

Батюшка правил службу на память и быстро, как бы хороший плотник тесал. Бас его приглушенно рокотал и то становился громче, то переходил в проникновенный шепот; время от времени он трижды крестился, упруго и размашисто (тогда крестилась и матушка), и кланялся иконам — только головой, как избалованный вниманием публики актер или старорежимный офицер.

Борька, голенький, завернутый лишь в ситец — «крижмо», глазел на лампадку и не рвался из матушкиных рук.

Но вот батюшка умолк, взял со столика ножницы и выстриг в Борькином чубчике крестик, приговаривая: «Во имя отца, и сына, и святага духа». Затем матушка разоблачила Борьку, подала голенького на руки батюшке, и тот окунул его ножки в воду — раз, второй, третий, приговаривая через паузы: «Во имя отца… и сына… и святага духа. Аминь».

Рита чувствовала себя словно в полусне, будто в том, что совершалось сейчас, замкнулся весь мир