Токсичный компонент - Иван Панкратов

– Живая?

Небельский обернулся.

– Налоксон ввели. Я такое видел, и не раз. Сейчас выскочит.

Марченко шумно вздохнула, сжала и разжала кулаки, потом попыталась сесть на кровати, но анестезистка придержала её, надавив на лоб.

– Я дверь открыла, – шепнула Валентина Максиму.

– Какую дверь? – ничего не понимая, переспросил Добровольский.

– В ординаторскую. Она стучала сильно. Извините, Максим Петрович.

Максим сделал шаг назад и выглянул в коридор. Возле палаты мужа стояла Кира. Как и была, в форме. Неаккуратно застёгнутой, без банта на шее, в дурацких тапочках. Стояла и смотрела – то на него, то в свою палату. И почему-то мотала головой, словно не веря во всё то, что увидела.

– С Ворошиловым же всё в порядке? – спросил Максим у Вали, заходя обратно и наблюдая за реакцией Марченко на антидот.

– Да. Больше ни с кем ничего не случилось, я проверила.

– Мне кто-то может объяснить, что произошло? – наконец нашёл в себе силы задать этот вопрос Добровольский.

– Передоз, – коротко ответил Костя. – Вот у неё – передоз. А насчёт остального я не в курсе. Нас твоя сестра позвала. Прибежали. Зрачки в точку, челюсть болтается, пена на губах. Шприц на полу, ложка, ватка – классика. Я полторы секунды думал, не больше.

Максим посмотрел на тумбочку, увидел точно такую же обёртку от конфеты, что недавно взял у Любы, рядом небольшой пустой пакетик, зажигалку, пару больших ампул, по виду похожих на физраствор. Через левое плечо у Марченко был перекинут расстёгнутый жгут из поясного ремня.

– Опытная дама, – обвёл все это жестом Небельский. – Явно делала не впервые.

Марченко ещё раз попыталась сесть, и на этот раз ей уже не стали мешать. Она откинулась на стену, облизнула пересохшие губы и сказала:

– Чтоб вас так дети обламывали, суки…

– Умничка, – показал на ней Костя. – Как говорится: «И снова здравствуйте». Теперь надо это грамотно оформить в истории болезни.

– Её в реанимацию забирать не надо?

– Заберу, – сказал Небельский. – Побудет до утра. Налоксон всё заблокировал, потом вторую дозу введём. Полувыведение у героина в среднем часов двадцать, поставим ей «Плазмалит», «Лазикс» уколем… И завтра всё в норме уже будет.

Максим, находясь в лёгком шоке, молча кивал почти каждому слову Небельского, а потом скомандовал прикатить сюда коляску и усадить в неё Марченко.

– А если это не героин? – спросил он у Небельского, поглядывая на замершую у двери палаты Киру, которая выглядела так, словно за ней гналась стая собак. Те пациенты, что могли выйти в коридор, смотрели на неё с изрядной долей удивления; кто не мог выбраться, вроде Клушина, довольствовались рассказом о происходящем.

– То, что вы не знаете, от чего случился передоз, не является противопоказанием для введения налоксона, – как по учебнику, выдал информацию Костя. – Вероятность высокая? Да. Вот мы и угадали с препаратом.

Марченко обвела всех ненавидящим взглядом, словно прожигая глазами стены, вздрогнула от прикосновения к руке – Валентина пыталась показать ей, где коляска, и помочь сесть в неё.

– Может, лучше на каталку? – спросила она у Максима.

– Я нормально, – вдруг молвила Люба. – Нормально. Сажусь. Сажусь…

И у неё действительно получилось. Голова безвольно запрокинулась назад, но она сумела найти в себе силы и сесть почти ровно.

– Везите, – скомандовал Небельский. – Ты тут успокой всех и приходи с её историей болезни. Победителей не судят, но мы ещё пока не до конца победили, а потому будем всё документировать.

Когда коляска оказалась в коридоре, все толпящиеся зеваки расступились перед Марченко. Она огляделась, сильно щурясь и гримасничая, облизнулась и попросила воды. Одна из мамочек машинально протянула ей небольшую бутылку минералки, которую, похоже, собиралась дать ребёнку. Люба схватила её и выпила едва ли не одним глотком, после чего просто разжала пальцы. Бутылка, негромко стуча по полу, откатилась к плинтусу. Марченко вздохнула – и в этот момент увидела Киру.

Та самая рука, которая только что выронила бутылку, взвилась, словно плеть, а потом струной вытянулась в сторону Киры. Тонкий палец с обкусанным ногтем указал на неё.

– Не вышло по-твоему, – отчётливо выдала она. – И не выйдет. Марченко не такая.

А потом посмотрела на Добровольского и хитро усмехнулась:

– Доктор… Хороший доктор. Обожаю его. Ты, главное, не верь. Ничему не верь.

Анестезистка увозила коляску в реанимацию, а Люба всё что-то говорила и говорила, пытаясь обернуться. Одна нога соскочила с подставки и мешала ехать. Валентина догнала их и поправила ногу, а потом пошла рядом с коляской, чувствуя себя ответственной за пациентку своего отделения. Так они вместе и скрылись в дверях реанимации.

– Расходимся, – скомандовал Максим, ни к кому конкретно не обращаясь. – У нас всякое бывает, это не исключение. Пациентке стало плохо. Что же, ожоговая болезнь порой преподносит сюрпризы.

Он очень надеялся, что слова Небельского о передозе, произнесённые в палате, не достигли ушей всех присутствующих. Пациенты, пошептавшись о чём-то между собой, принялись расходиться. Пара мамочек дошли до холодильника на посту, взяли какие-то йогурты и вернулись в палату. Всё это время Максим стоял около палаты Марченко, чувствуя, как на него неотрывно смотрит Кира.

Когда в коридоре никого не осталось, он посмотрел ей в глаза. Слова Любы, сказанные Кире, не выходили у него из головы. Он развёл руки в стороны, словно спрашивая её сразу обо всём. Кира очень медленно покачала головой. Максим понял, что она не готова вообще хоть что-то говорить при муже. А в том, что Егор сейчас не спал, можно было не сомневаться.

– Максим Петрович, – неожиданно услышал он громкий голос Ворошилова. – Если вас не затруднит – зайдите на минуточку.

Добровольский приподнял брови в очередном немом вопросе. Кира прикусила губу и отпустила дверную ручку, пропуская Максима в палату. Он вошёл, глядя попеременно то на Киру, то на её мужа.

Егор лежал, положив руки поверх одеяла, и абсолютно спокойно смотрел на хирурга. Он не был взволнован, зол или напуган – его лицо не выражало никаких эмоций. Совершенно никаких.

– Максим Петрович, – спросил он Добровольского. – Эта девочка, в соседней палате, Люба… Она жива?

– Да, – сказал Максим. – И я думаю, что с ней всё будет хорошо.

– Замечательно. – Егор отвёл взгляд от Добровольского и стал смотреть прямо перед собой в стену. Спустя минуту он, не поворачивая головы, постучал легонько пальцами правой руки по одеялу, потом сжал их в кулак и медленно распрямил. Это были все эмоции, что он позволил себе. Максим терпеливо ждал.

– Вам, наверное, нужно поговорить с Кирой, –