Токсичный компонент - Иван Панкратов

– Да что у вас с Марченко такого произошло? – повысил голос Добровольский, которому надоело непонятное представление с тягучими монологами и загадочными фразами. – Можно по-простому изложить?

– Можно. – Кира сбросила смешные тапочки с собачьими ушами и забралась на диван с ногами, но не кокетливо, а наоборот, испуганно-устало. Она одёрнула юбку, словно Добровольский мог увидеть что-то, чего не видел раньше, и заговорила:

– Егор разбился восемь лет назад. В одну минуту стал беспомощным инвалидом. Детей мы к тому времени не нажили, я только академию закончила. Молодой перспективный лейтенант, мне бы жить и жить, карьеру делать, а меня бац! – и из следователя в сиделки. Мы, конечно, подняли свои связи… Торговый порт организовал Егору пенсию, оплатил лечение и реабилитацию, которая, как ты понимаешь, и по сей день не закончилась. И не закончится уже никогда. Благодаря их поддержке я смогла остаться на работе, хотя сиделкам особо не доверяла. Все выходные проводила с Егором, научилась калоприёмники менять, катетер ставить – урологи могут у меня уроки брать. С пролежнями боролась очень успешно – ты сам видел, у него их никогда не было. Друзья из порта сделали дома небольшой спортивный уголок, он руки разрабатывал, торс накачал – круче всяких Шварценеггеров, мог прут стальной согнуть.

Кира посмотрела на Максима, словно проверяя, слушает ли он её, и продолжила:

– Восемь лет… Не скажу, что они пролетели как один день. Однозначно нет. Это были очень тяжёлые восемь лет. Я следила за его здоровьем, он за моей карьерой. Я получала очередные звания – сначала старшего лейтенанта, потом капитана. На майора представление ушло только в этом году. Изначально должность не позволяла, но сейчас есть надежда стать начальником отдела аналитики, а там звезда хоть и одна, но большая. Казалось бы, какие могут быть проблемы? – она посмотрела на Добровольского. – Что может отравить и испортить такие высокие отношения, Максим Петрович? И не пытайтесь делать вид, что вы ищете ответ, потому что тогда мне придётся поверить, что я влюбилась в идиота…

Кира, немного наклонив голову, смотрела на Добровольского. После произнесённого «влюбилась» в кабинете повисла напряженная тишина.

– Ты сам знаешь ответ, Макс, – наконец не выдержала Кира. – Я у тебя в телефоне записана как «Ж. М.» – «Жена Мойдодыра». Ведь я правильно расшифровала?

Ей удалось смутить Добровольского – он действительно вложил именно этот смысл в сокращение, которое придумал для Киры. Он хотел, чтобы случайный человек, увидев уведомление на экране, не догадался, от кого пришло сообщение, и не смог сопоставить эти буквы ни с кем из окружения Максима. Обозначить их именем «Кира Ворошилова» он не решился.

– Егор рассказал мне, что ты поинтересовался его прозвищем, – улыбнулась Кира. – И что он объяснил его происхождение максимально честно. Где-то здесь и стоит поискать причину охлаждения наших с ним отношений. Даже, наверное, не так – не охлаждения, а перерождения. Да, точно. Мне по-прежнему не наплевать на него; я, наверное, всё ещё люблю его, просто как-то… Как-то по-другому. Я превратилась в робота, который знает, как обслуживать организм Егора Ворошилова. Никто, кроме меня, не умеет делать это так хорошо. И благодаря такому отношению его жизнь наполнилась содержанием. Как только он понял, что я полностью прикрываю и организую ему обезноженный быт, то сразу занялся общественной деятельностью. Вокруг него объединились инвалиды города. Он борется за их права, пишет обращения, издаёт маленькую газету. Выбивает для тех, у кого нет денег и возможностей, коляски, матрацы, сиделок, дополнительные выплаты, пандусы в подъездах и дворах. Он, кстати, не любит слово «инвалиды». Но и канцелярскую формулировку «люди с ограниченными возможностями» тоже на дух не переносит, хотя и вынужден её использовать в официальных документах. Возможно, я сейчас тоже говорю казённым языком, но подобные объяснения я давала не один раз. Правда, для других людей и для других целей. Выученные формулировки.

– Для каких целей? – спросил Добровольский.

– О, мой дорогой доктор, как много людей за эти годы хотели присосаться к деньгам, что умудрялся получать для инвалидов Егор, – многозначительно покачала головой Кира. – И как только становилось понятно, что присосаться не удастся, – начинались жалобы и кляузы в прокуратуру, пасквили в газетах и в интернете. Стоит сказать спасибо моим коллегам – с их помощью я останавливала этот фонтан грязи. Но сил ушло очень много…

Максим встал, открыл окно, вдохнул прохладный ночной воздух.

– Спасибо, – откликнулась на это действие Кира. – А то как-то душновато…

– Так и что дальше? – повернулся к ней Добровольский. – Да, я спросил твоего мужа про Мойдодыра. И, наверное, понимаю, о чём ты сейчас…

– О том, что я молодая здоровая женщина и я хочу жить! Жить, а не просто обеспечивать жизнь другого человека! Пусть и хорошего, пусть – чего уж теперь скрывать! – когда-то любимого. За восемь лет я перестала быть сама собой, только на службе сохраняя хоть какую-то индивидуальность. А дома: «Кира, сделай это!», «Кира, иди сюда!», «Кира, пора обедать!», «Кира, выведи мочу, Кира, смени дерьмоприёмник, Кира, пора делать массаж, отдай кресло на профилактику, отвези меня на анализы, брось этот конверт в ящик, Кира, у нас сломался интернет, у меня застряло колесо, где мой костюм для онлайн-встреч?!»

К концу этой бесконечной фразы она уже почти кричала. Потом дала себе отдышаться и добавила:

– Нет, он, конечно, мне благодарен. «Спасибо», «солнышко», поцелуи, погладит по руке, ну и там всякое… Но как-то сложно с романтикой, когда у человека колостома. Даже если за ней хороший уход.

– В его случае убрать колостому невозможно, – признался Максим, отгоняя от себя мысли о том, что же такое это «всякое». – Спинальная травма…

– А то я не в курсе? – сверкнула глазами Кира. – Просто где-то у меня был установлен предел. Знаешь, как в кино? «Режь синий провод, осталось мало времени!» Я устала. Совсем. От Егора и от того, что у меня не было своей жизни. И я этот провод разрезала. Можешь меня упрекать в этом, можешь презирать – но ты сначала попробуй, как я. Восемь лет. Да чего сразу восемь, хотя бы год. Один год. И потом померяемся.

Добровольский не знал, что сказать в ответ, потому что она была права! – подобные вещи нельзя осуждать, не испытав их на своей шкуре. Молодая женщина в течение восьми лет была сиделкой у собственного мужа, который в это время постепенно превращался в автомат по борьбе за справедливость.

– После тех операций, что Егор перенёс сразу