Токсичный компонент - Иван Панкратов

– То есть – нехитрое? – напрягся Максим.

– «Передоз для такого урода – святое дело», – ответила Кира. – Её слова.

Добровольский ожидал чего угодно, но не такого дословного признания. Призрак мёртвого Кутузова замаячил перед его глазами очень отчётливо.

– Но Клушин жив, а Кутузов…

– Да ты слушай дальше, – остановила его Кира. – Она это сказала – и потом два дня ко мне не подходила. Словно проверяла меня – испугаюсь я или нет. Через два дня в коридоре мне шепчет: «Я деньжат сейчас соберу – и достану кое-что. Так что смотри – вдруг и тебе понадобится». Тогда я реально испугалась.

– Лучше бы сразу мне сказала, – вздохнул Максим. – Может, и обошлось бы.

– Я не того испугалась, о чём ты подумал. Я испугалась сама себя – потому что всерьёз задумалась над этим предложением.

Кира помолчала, потом спросила:

– Осуждаешь?

– Пока нет, – ответил Максим. – Но, возможно, буду потом… А насчёт «деньжат соберу» – она не на одежду для пацанов собирала, а чтобы себе деньги оставить? – внезапно сообразил Максим.

– Конечно, – подтвердила Кира. – Никакие куртки она им покупать не собиралась. Перевели ей в соцсетях почти десять тысяч. Пацанам наврала, что сбор денег оказался делом незаконным, что за ними могут прийти в любую минуту, потому что главный врач в полицию об этом сообщила. А потом дала двести рублей на такси и помогла сбежать. Мальчики были доверчивыми и хулиганистыми, полицию на дух не переносили, поэтому дважды их заставлять не пришлось.

– Марченко тебе сама рассказала?

– Да. В какой-то момент она решила, что меня бояться уже не стоит. Что мы – вроде как подруги.

– А когда ты запретила мне с Марченко общаться – ты уже знала про героин? – вспомнил их разговор Максим.

– Знала. Но она, конечно, не виновата в смерти Новикова ни прямо, ни косвенно. Это я уже от себя добавила, чтобы ты к ней с расспросами не лез, мог ведь спугнуть, – сказала Кира. – А в законах она соображает, уж поверь, я с ней много общалась. И могу сказать со всей ответственностью – чем больше я с ней говорила, тем больше меня затягивало. Я вдруг поняла, что смотрю на людей так же, как и она. Оцениваю их по социальной значимости. У вас же в отделении людей с интеллектом и документами за год еле-еле треть наберётся, остальные – бомжи, алкоголики, наркоманы. И она мне пальцем на них показывает и говорит: «Вот этот… И вот этот… Носит же их земля…» Мне бы на неё саму посмотреть тогда, чтобы понять… Но она, Макс, была единственной, о ком мне вообще не пришло в голову добыть хоть какую-то информацию. Я словно под гипнозом была – слушала её и головой кивала.

Максим вспомнил, как Люба приносила на дежурства конфеты и печенье, которые он брал хоть и с оглядкой на её заболевание – но ведь брал. И как Клушин проникся ею – нашлись общие темы, забота… А она, оказывается, просто выбирала себе цель…

– И в итоге она выбрала Кутузова, – догадался Максим.

– Не то чтобы выбрала. Это была своеобразная учёба. Или демонстрация. Для меня.

– А почему именно он?

– Если честно – Люба просто побоялась, что Клушин проснётся. Причина более чем веская. Он парень молодой, хоть и с ожогами, да ещё в клинитроне этом вашем…

– Если раньше это были просто разговоры – то почему ты не сказала мне потом? – развернувшись всем телом, возмущённо посмотрел на нее Максим. – Ведь ясно, что она… Больная она, если так просто человеческой жизнью распоряжается!

– Не сказала – потому что к тому времени мной уже завладела идея, – прошептала Кира. – Просто Идея с большой буквы. Надеюсь, ты понимаешь, какая… И Марченко мне показала, что всё происходит быстро, безболезненно и максимально непонятно.

– Не ты ли недавно говорила мне о профессиональном выгорании врачей? Да ты как герой фильма «Брат» – всем рассказываешь, что писарем при штабе служишь, а потом из обреза в голову стреляешь. Это у вас, в Комитете, выгорание. Даже у аналитиков, как я посмотрю… И потом – ты же следователь, Кира. Как ты не сообразила, что всё это ненамного лучше того, что придумала Руднева со своим любовником? Если первая экспертиза официально выявит героин, то у нас в отделении вообще всех умерших начнут на наркотики тестировать.

Кира протянула к нему руку, коснулась пальцев, потом отпустила и показала на свою голову:

– Потому что здесь был только ты и очень убедительный голос наркоманки со сломанной челюстью. Меня – да и Марченко тоже – на какое-то время отрезвила, даже почти остановила смерть Никиты, но потом всё вернулось на круги своя. Она мне постоянно говорила: «Ты же видела, как всё просто… Я тебе помогу – по-женски, просто так…»

– Зачем ей это было надо? – не понимал Максим. – Ты ей не мать, не сестра. Ты ей никто. Да и Егор твой – ничуть не похож ни на Кутузова, ни на Клушина.

– Это, конечно, странно прозвучит, но у Любы нет никого, кто бы к ней по-человечески относился, – пояснила Кира. – Сестра от неё старается подальше держаться из-за вируса, друзей у Марченко нет. Тебя она боготворит как доктора, а меня – ценит как подругу, наверное. Как товарища по несчастью. В конце концов, именно она всё-таки меня в коридоре заметила… Когда я от тебя шла примерно в два часа ночи. Ей в туалет приспичило, а тут я дверь в ординаторскую закрываю. У меня сердце в пятки, а она мимо проходит и головой качает – мол, никому не скажу. И не упрекнула потом ни разу, не напомнила. Просто настойчивее стала в своих предложениях. А когда узнала, что ты выпишешь её в скором будущем – даже сама себе нагноение устроила, чтобы побыть со мной подольше и помочь…

– Я был уверен, что она домой боится идти, потому что ей угрожают… – задумчиво промолвил Максим.

– А насчёт Егора ты, Макс, сильно ошибаешься, – не замечая слов Добровольского, продолжила Кира. – Потому что порой не нужно быть опустившимся наркоманом или убийцей собственной матери. Достаточно просто законно, я бы даже сказала, цивилизованно и по закону отнимать жизнь у собственной жены день за днём много лет. И никто ведь не виноват. Просто так получилось. А это каторга, Макс, каторга почище ГУЛАГа. И все на этой каторге знают, что свободу