Дом из парафина - Анаит Сагоян

«Остров» по-итальянски звучит очень в точку: isola, изоляция. Ты ступаешь по земле, которая дышит огнем, и это то самое место, где можно ощутить оторванность от всего и всех. Конечно, если ты не бежал от себя самого, потому что Стромболи – не лучшее место, чтобы скрываться от себя. Здесь так тесно, что тебя запросто накроет.

Пик вулкана виден отовсюду. Даже из маленькой форточки в туалете. Иногда начинаешь забывать, что находишься на острове, и кажется, что за этой горой продолжение материковой земли. Но прислушайся: это вода. Она вокруг. За горой тоже вода. И там расположилась Джиностра-вторая и последняя деревня острова с самым маленьким портом в Европе: всего на одну лодку. А теперь представь, как здесь тесно: между двумя деревнями по обе стороны острова невозможно проложить сухопутного сообщения из-за крутого рельефа и схода лавы.

А еще у Стромболи есть свой естественный спутник – островок-скала Стромболиккио. Там, на вершине, расположился маяк, а до него ведут двести шатких ступенек вдоль скалы, и никто никогда их не ремонтировал. На маяке нет смотрителя, и мигает он только потому, что дистанционно управляется со Стромболи. А оттого, что на скале никого нет, Стромболиккио кажется живым сам по себе. И все пришвартованные лодки – живые.

Мы все в этой душной тесноте подвержены перепадам настроения острова. Нас всех окружает вода. Мы как будто спроецированы на поверхность острова по воле кого-то или чего-то большего. Одни и те же триста человек на одних и тех же узких перекрестках. Под всеми нами непрерывно кипит лава. И в какой-то момент начинает казаться, что остров – в твоей голове. Что никуда ты на самом деле не отправлялся. Что и лава, и белые процарапанные стены, и все триста человек – это все ты сам.

* * *

Я проснулась раньше, чем открыла глаза. Сквозь веки едва просачивался тусклый приглушенный свет, и я не могла определить, с какой стороны окно. Если я дома, в своей кровати, значит, окно справа, потому что я лежу на правом боку. Уже секунд через пять я осознала, что на самом деле вдавлена спиной в кровать, а лицо направлено в потолок. Полная тишина мешала сориентироваться, и сознание снова давало сбои. Вот я уже стою на обочине в незнакомой пыльной местности. Пыль везде: на дороге, на жухлых листьях деревьев, на моих плечах и в волосах. Я оглядываюсь и ничего здесь не узнаю. Вокруг – никого. Вдалеке на одной петле качается вывеска, указывающая на ближайшую бензоколонку, но что-то мне подсказывает, что на самой бензоколонке много лет уже никого нет. Я делаю несколько шагов в сторону, и вздыбившийся асфальт под ногами отзывается, как тонкая корочка, под которой пустота Вселенной.

Тело по бокам и в грудной клетке сильно разогрелось, и вскоре я начинаю ощущать, что в бока упирается что-то мягкое, а грудь придавило. Я все еще не понимаю, с какой стороны окно, а с какой – заброшенная бензоколонка, но уже могу почти уверенно определить, что к моим бокам прижались чьи-то руки, а у своей груди я слышу чужое дыхание.

Я открываю глаза и теперь точно вижу, что это не наша спальня. Обхватив меня руками и навалившись половиной тела на мою койку, спит Сандрик, под которым скрипит накренившийся стул. Палата погрузилась в ночную тишину, я опустила ладони на голову Сандрика и мысленно уже подгоняла утро, чтобы выбраться отсюда домой.

Свет

– Мам, Сандрик улетел в Германию.

– Как? Беженцем? Когда?

– Да нет, он там учиться будет. Ему помогли с документами.

– А когда улетел? – По голосу Жанна казалась нервной.

– Полгода назад. Что делаешь? Але! Слышно?

– Я… Да так. Работы много. Ты не болеешь?

– Нет. Мне хорошо. В школе тоже всё хорошо.

– Сынок, там спроси у папы, сколько прислать денег.

– Пап, сколько денег прислать?

– Пару миллионов!

– Пару миллионов не могу. – Было слышно, как Жанна суетливо стучит ногтями по твердой поверхности.

– Не может пару миллионов.

– Тогда вообще не нужно. Так и скажи, – снова донеслось из соседней комнаты.

– Да я и так слышу. Ладно, сынок, пошлю сколько смогу.

* * *

– Сынок? Ну расскажи, что там нового в Тбилиси? Я тут окружена небоскребами, а мне так не хватает наших двориков.

– Папа говорит, что в Тбилиси все плохо. А мне все нравится. Ты кашляешь.

– Все нормально. Сандрик звонил из Германии? Устроился уже?

– Год уже не звонил. Папа говорит: молодой, не понимает. Ты заболела?

– Нет, конечно. Эх ты, Данечка, здесь у нас болеть запрещено.

– Почему? Это же нормально.

– Если заболел – пиши пропало. Все из рук ускользает. Здесь нельзя. Вот в Грузии я бы поболела, отлежалась бы. Совсем как папа любит поболеть.

– А папа уже давно не отлеживается.

– Ты смотри! Стоило мне улететь, и он перестал болеть? Прикидывался, небось, всегда. Здоровый как бык, оказывается.

– Вот вчера он прикидывался.

– Да? Решил прилечь похворать?

– Вадик сказал, что у папы все симптомы воспаления легких, а папа посмеялся над ним и утром вышел таксовать. Прикидывался, что здоровый.

* * *

– Данечка, я в этом месяце послать ничего не смогу. Я тут ногу сломала, представляешь? Все деньги ушли на больницу.

– Мам, ты прилетай, мы здесь за тобой посмотрим и ногу вылечим.

– А как же работа? Нет, сынок, никак. Пока никак.

– Может, пришлешь свою фотографию? Ты на фоне небоскребов.

– Как-нибудь пришлю, мой золотой.

– Завтра сфотографируйся.

– Прям завтра? Не, я же в гипсе. Некрасивая такая. Вот встану на обе ноги и тогда сфотографируюсь.

– А ты попроси, чтобы тебе ноги не фотографировали.

– Знаешь, дорогой, у меня дурацкая стрижка. Мне так стыдно ее показывать, что я заматываю голову.

– Папа бы сказал – полоса неудач.

– Точно… Полоса неудач.

* * *

– Он не хочет брать.

– Ты чего плачешь, Данечка? Господи, как же мне не хватает сейчас Сандрика!

– Мам, я тоже взрослый, расскажи мне.

– Нет. Мне нужно поговорить с Сержем.

– Он не хочет брать, говорю же.

– Ох, сынок.

– А как твоя прическа? Теперь сможешь сфотографироваться? У Вадика появился компьютер. Он теперь письма принимает через интернет. Фотографию даже почтой в конверте посылать не нужно.

– Моя прическа стала еще хуже, Данечка. Все очень плохо. Серж, поговори со мной! – Жанна прокричала так громко, как могла. Даня невольно зажмурился и