Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Хватит! Это ты мне так нож в самое сердце всадить хочешь.

– В твоем сердце уже дыра. И без ножа.

– Ты не обижаешь Данечку?

– С чего бы? Я хороший отец: еду приготовлю, уроки проверю.

– Ингуля однажды рассказала, как Сандрик сбежал из дома. Ему было столько же приблизительно, сколько Дане сейчас. И представляешь, он сбежал из дома!

– Я даже не знал. Как это случилось?

– У Сандрика была копилка. Ну, знаешь, такие – без ключей и пробок, их нужно только разбивать, чтобы деньги достать. Он копил два года. Каждый день Ингуля давала ему мелочь, и он радостно кидал ее в копилку. Маленькие детские радости – накопить и потратить. Он мечтал об игровой приставке, кажется. Через два года копилка была почти полной, но Сандрик решил: он разобьет ее, только когда в нее не влезет очередная монетка. Этот день настал. Сандрик вернулся из школы, достал из кармана мелочь, которую сэкономил, отказавшись от булки в буфете. Разулся и побежал в зал. Не вся мелочь влезла. Он тогда в спешке умылся, решил поесть, а потом разбить копилку. И вот он сидел за кухонным столом, доедал, пока отец с матерью спорили в зале. Ему было не привыкать, да и плохие мысли вытеснило предвкушение. И вдруг он услышал, как что-то в зале разбилось о пол и зазвенело. В тот день Сандрик убежал из дома, а Инга обзвонила весь район в поисках ребенка. Миша не работал вот уже полгода и совсем не переживал, что дома не останется денег на еду. Он давно строил планы по поводу копилки Сандрика. Это были деньги на черный день, неважно, что там ребенок напридумал и запланировал в своей голове. А разбив ее, Миша пытался убедить сына, что все это ради семьи и что эгоизм здесь совершенно не к месту.

– Я не думаю, что Миша сделал это со зла.

– Конечно нет. Но он умел расслабиться, зная, что на крайний случай есть «план Б», даже если это причинит боль другим. – Жанна закрыла глаза и коснулась рукой лба, по которому опять потекли капли пота. – Мне часто снится, как Данечка ходит в школу. И я все время стою через дорогу и смотрю. Иногда я стою совсем рядом, бок о бок. Но он меня не замечает. Или я сопровождаю его в школу. Но он все равно меня не видит. Его никто не обижает в школе?

– Он – пацан. Справится, – скупо ответил Серж.

– А как твоя старая травма?

– Ходить могу, – еще скупее отозвался Серж и отвернулся.

– Помнишь, как ты переживал, когда понял, что больше никогда не сможешь выступать? А помнишь самый день травмы? Ты посвятил это сальто мне. Думаешь, это был дурной знак?

– О чем ты? Что за знак?

– Ну, разве тебя не насторожило, что посвященный мне трюк окончился печально? Разве это не был знак, что у нас ничего не получится?

– А ты думаешь, что счастье в самом конце? Что нужно всю жизни идти к нему как цели?

– А что у нас было по пути? Ну скажи, что?

– Было. Вспомни. Было! – Серж выпил остатки водки из рюмки и, замахнувшись, швырнул ее с балкона. Рюмка разбилась, и несколько кошек рвануло в разные стороны.

Балкон покачнулся, и Серж не сразу понял, что началось землетрясение. Они прижались к стене дома, а качка продолжилась. Серж схватился за ручку балконной двери и дернул ее. Она не открывалась.

– Опять, сука! В последние месяцы заедает.

Землетрясение тем временем медленно сошло на нет.

– Нужно все равно к ребенку. Вдруг он испугался, – Серж несколько раз ударил коленом о дверь и выбил ее.

– Лусинда должна отвести меня в ванную, Серж. – Жанна прижалась к перекладине балкона.

– Так ты заходишь? – Серж держал дверь открытой и ждал.

– Иди к ребенку, а мне нужно в ванную. Уже все, Сержик.

– А Данечка? Он же в спальне…

– Я падаю. Больше не могу. Иди. Все.

* * *

– Серж? – Жанна в спешке собрала сумку и перекинула ее через плечо. – Ты скоро? Я уже в прихожей. Надеваю туфли.

– Иду! – Серж выбежал из спальни и, расчесывая по дороге волосы, добежал и встал перед Жанной как вкопанный.

– Все не так делаешь. Дай расческу. Что, волнуешься, что ли?

За окном зарядил летний дождь. Серж улыбнулся своей сияющей, немного наивной улыбкой.

– Даже не верится, что мы вместе. Ты и я.

– Это потому, что ты – такой невероятный Серж, а я – простая Жанка?

– Ты напрашиваешься на комплимент. Чтобы я все опровергал.

– Ну так чего ты ждешь? – Жанна приложила ладони к горящим щекам Сержа.

– Сегодняшнее маховое сальто я посвящаю тебе.

– Ты только не перестарайся. Я видела сон, и он… не очень. Как будто я режу твои брюки в клетку. Представляешь? Режу твои цирковые брюки! Я! Своими руками.

Прорези

После случая с Марией я понял, что нужно собраться, что все сомнения – это лишь жалость к себе. Понял, что даю слабину, когда этого делать просто нельзя. И тогда я казался себе сильнее. Возможно, сильнее, чем есть на самом деле. Нужно было просто держать себя в руках. Все зависело от настроя: стоило только отбросить воспоминания о детстве, на день-два забыть годы в Тбилиси, как жизнь в Берлине начинала налаживаться. А вместе с тем и сознание больше не давало сбоев. Меня сжирало фантомное чувство вины из прошлого. Я не должен был позволять ему брать вверх.

– Сандрик? – окликнула меня Мария ранним утром, привстав с кровати. – Что-то увидел в окне?

– Да. Помнишь, я рассказывал тебе про кота?

– Про того полосатого, исхудавшего? Что, опять его увидел?

– Да, представляешь! Он облюбовал наше окно. Я, как его приметил, вскочил с кровати. Думал, поймаю, покормлю. Так он сразу сбежал. Осторожный такой, пугливый.

– Когда же я его наконец увижу? – Мария зевнула и откинулась на простыни.

– Ты очень глубоко спишь, а я на любые шорохи реагирую.

Я прочитал, что в Китае пересаживают деревья. Там это делают, чтобы подарить жизнь и ощущение обжитости новым, отстроенным на пустыре микрорайонам, где как грибы вырастают дома, но нужно ждать десятки лет, чтобы выросли деревья. И вот застройщики решили, что можно взять трехсотлетний фикус, немного его покромсать, чтобы он весил хотя бы подъемных семьдесят тонн, и перевезти на пустырь. Почему не подождать пару лет, пока вырастет новое молодое дерево? Потому что все эти микрорайоны стерильны, пусты и как будто застыли в мертвом своем