Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Мам, он не рядом. Не надо. Все равно не слышно.

– Ну хватит уже плакать.

– Да не плачу я! – выкрикнул Даня.

– Но я же слышу.

– Я скучаю по Сандрику, а он три года не звонит. Почему молчишь?

– Данечка, ты должен кое-что передать Сержу, окей?

– Хорошо.

– Слушай меня внимательно. – И Жанна стала перебирать слова, чтобы подобрать самые уместные. – Скажи ему: мама очень нуждается в его совете, потому что. очень мало времени. на. Скажи, мы с Ингулей оказались очень похожи. Мы обе носили платки на голове. Ингуля не снимала. И теперь вот я не снимаю. И так, видимо, до конца и не сниму. Это все.

* * *

– Насколько всё плохо?

– Уже всё.

– Что – всё?

– Месяц, если не меньше.

– Почему ты не прилетела назад?

Молчание.

– У тебя есть кто-то другой? Почему ты не прилетела к сыну? Не молчи.

– Данечка не должен видеть меня такой.

– Господи, он все равно узнает. Только уже не сможет тебя обнять. Ты лишила его права провести с тобой оставшееся время. Ты – сука, слышишь?! – Голос Сержа сорвался на хрип. – Собирай вещи и прилетай!

– Не могу. Я нелегалка без прав, Серж.

– При чем тут это? Ты же назад прилетаешь. Не хватает на билет? Да что не так? Ты все эти годы присылала эти чертовы деньги! Ну, давай я подсоберу за неделю и вышлю, а?

– Не могу.

– Объясни.

– Я сейчас прикована к постели, ходить больше не могу. И… Всё.

– Ты все равно можешь прилететь назад. Есть перевозка лежачих больных самолетом. Ты понимаешь, что нас к тебе не выпустят? Что Даня тебя больше никогда не увидит?

– Я могла прилететь полгода назад, когда мне поставили диагноз. Но ты не желал меня даже слышать в телефонной трубке. А тогда я все еще. была собой. Я была я. Похожа на себя. Мне стыдно теперь.

– Но ребенок! Насрала бы на меня. Летела бы к ребенку!

– А кто смотрел бы за мной? Ты?! Я стала практически недееспособной. Мне непросто дается взять в руки даже стакан. Меня водит в туалет соседка-мексиканка, которая сама скоро загнется. Вечерами сидит у кровати и меня отпевает.

– Что мы наделали, Жанка? – Серж сполз на пол, провод натянулся, и телефон едва не упал. – Зачем все это было?

* * *

Серж стоял на балконе и курил одну за другой сигареты. Пепельница уже не вмещала бычков, и они падали по сторонам. На балконной полке стояли почти опустошенная бутылка водки и граненая рюмка с отбитыми краями.

– Бестолково все сложилось, – бросил Серж в пустоту улицы, погрузившейся в ночной сон. – Вот бестолково…

– И что станешь ты теперь делать? – спрашивает Серж.

– А что я могу? Она там, а я здесь, – отвечает Серж.

– Выход есть всегда.

– Мы отказались от всех выходов. Уже всё.

Серж хватается за голову, наваливается локтями на перила балкона и ждет.

На балкон выходит Жанна, достает из пачки последнюю сигарету и прикуривает у Сержа.

– Лусинда читает мне Библию по вечерам. Говорит, что так английский учит. И каждый раз склоняется к моей кровати и шепчет: «For you are dust, and to dust you shall return»[43].

– Кто она?

– Моя мексиканка, с которой я снимаю квартиру. Что-то ты осунулся, Сержик.

– Нормально. Оставь! – Серж небрежно отмахнулся от Жанниной руки и затянулся. Табак на конце сигареты покраснел и снова медленно потускнел. – А ты уже умерла?

– Нет еще. Но все чаще не в себе. Лежу, едва ли понимаю, что вокруг происходит. Лусинда протирает мне лоб. Переодевает. Я мокрая. Вот прямо сейчас она снимает мои носки. – И Жанна медленно приподняла одну ногу, потом другую. Серж внимательно наблюдал за ее движениями, потом оглянулся на дальние горы и на плавающие огоньки домов горных деревень. – А Сандрик правда не звонит? – спрашивает Жанна.

– Нет. Только раз позвонил, года три назад. Сообщить, что долетел. И все.

– Может, ему сложно? Вы от него требуете внимания, вот он и отстраняется.

– Никто ничего не требовал. Деда его я взял на себя. Отец так вообще свалил. Инги больше нет. От кого еще осталось бежать? От себя самого, что ли? Три года, понимаешь, целых три!

– С годами обычно сложнее пойти на шаг, на который не решился сразу.

– Это не оправдание, – с обидой заключил Серж.

– Там, в Америке, я встретила мужчину, – начала неуверенно Жанна, а Серж нервно придавил сигарету к перилам и выбросил потушенную с балкона. – У нас были отношения. Он – хорват. Крутился, вертелся там. Какой-то полулегальный бизнес проворачивал.

– И где он теперь?

– Ну, дай досказать. Нигде, – Жанна с обидой отвернулась и прикусила кулак. – Не срослось.

– А что рассказываешь-то? Я уж было подумал, вы там зажили долго и счастливо.

– Я привязалась к нему, потому что вы с ним были чем-то похожи. Даже ресницы – такие же длинные, закручиваются. А однажды он вернулся с работы домой, я выбежала в прихожую, и он так стоял… Улыбка наивная, глаза сияют. Говорит: я купил билеты в цирк. И меня тогда как подменили. И все с тех пор. Все. Дальше не смогла.

Серж оглянулся на стоящую спиной Жанну. У нее тряслись плечи, а ломкие волосы развевались на прохладном ветру, открывая затылок и внутренний мокрый слой прядей, прилипших к шее.

– Лусинда очень заботится обо мне. А со мной ведь теперь непросто. Хорошо, что ты не видишь меня такой. Я была для тебя всегда красивой. Твоей Жанкой. А кто я теперь?

– Ты все еще моя Жанка.

– А если задуматься, мне не так много лет. И тебе тоже. В этом возрасте в Америке только-только заводят семью. Представь: мы бы всё могли начать заново. Как будто ничего не было – никаких неудачных попыток, никакой усталости и старых обид. Глядишь, я бы и не заболела. А почему ты никого не нашел себе после меня?

– Это очень ранило бы Данечку. Он долго верил, что ты прилетишь через месяц или два. От силы три или четыре. Через год он решил, что нужно быть мужчиной и перестать ныть. Через два он научился любить тебя на расстоянии, любить твой голос в телефонной трубке. А через четыре стал снова плакать по ночам. Спустя еще год он будет любить свои мысли о тебе. Лет через десять он начнет забывать твой голос, через пятнадцать осознает, какую боль ты ему причинила. А через двадцать лет он тебя простит. Не потому, что любит. А потому, что все