Любовь по обмену - Елена Сокол

– Когда я смог произнести первые три слова вместе – это было настоящим счастьем. И эти три слова тоже были для моей девушки – «я тебя люблю».

Джастин смеется и посылает мне воздушный поцелуй.

– Русские студенты внесли в мое образование больше, чем я сам, – продолжает он. – Я теперь знаю и плохие слова. Не спрашивайте какие, – опускает голову и смеется, когда Поль начинает снова аплодировать. – Здесь и дружба другая. Она не ограничивается случайными встречами, здесь все постоянно на связи. Это здорово. – Американец снова бегло оглядывает зал. – У нас незнакомые люди общаются друг с другом на улице, они улыбаются и открыты к диалогу. Это совершенно нормально. Здесь по-другому. Да. Но каждый суровый на первый взгляд русский непременно оказывается настоящим добряком.

Он снова подходит к столу и проводит пальцем по гитаре.

– Многие в Америке думают, что все в России хотят победить США, но я еще не познакомился с кем-то, кто хотел бы больше, чем просто узнать нас, понять, познакомиться с нашим бытом и нормально общаться. – Джастин берет инструмент. – Папа моей девушки обычно зовет меня к телевизору со словами: «Посмотри, что ваш Трамп делает!» – и добавляет свое фирменное «идрон-батон». Никто не знает, что это значит?

По аудитории прокатывается новая волна смеха.

– Здесь холодно, но люди теплые, душевные. Здесь нет ничего плохого – только непривычное. А плохие вещи – они одинаковы везде: и здесь, и у нас. Я ем традиционную русскую еду, вижу, как живут обычные люди в России. – Он прижимает гитару к груди и смотрит в зал. – Моя русская мама варит мне пельмени и делает пирожки. Очень полюбил их. Ну, и маму, и пирожки, – улыбается, глядя на меня. – Так о чем это я? В общем, мы договорились, что не будем говорить о политике, но все равно это делаем. Россия – важная страна с красивой, сильной историей. О ней постоянно пишут и говорят в новостях. Теперь я учу русский язык и могу узнавать о России самостоятельно. Это очень важно, потому что так я могу создавать свое собственное мнение. А еще я учил русский, чтобы узнать, о чем поется в одной красивой русской песне.

Его руки проходятся по струнам. Еще и еще. Рождая красивую, до боли знакомую мелодию. Через секунду, он уже поет с уже привычным мне акцентом.

Мы слушаем песню, и она пробирает до костей. Невозможно сопротивляться его обаянию. Меня затягивает в водоворот эмоций, я слушаю и уже не вспоминаю о проблемах, о Славе, о том, что случится совсем скоро. Аплодирую вместе со всеми и едва сдерживаю слезы.

Когда вечером мы остаемся наедине, то долго и медленно занимаемся любовью. Оказываемся ближе и ближе друг к другу, сливаемся в одно целое, пытаемся насытиться, насладиться каждым мгновением. Мы соединяемся, но пропасть между нами разверзается со страшной силой. Она расширяется до размеров вселенной, не чужой, не абстрактной, а нашей собственной вселенной.

Нам очень плохо и очень хорошо.

Мы хватаемся друг за друга, как за родное, близкое, дорогое, в полной мере ощущая физическую боль грядущего расставания. Вдыхаем, касаемся, целуем, но непреодолимо теряем, отдаляемся, гибнем. Нельзя напиться любовью впрок. Воспоминания – это что-то бестелесное. Они не принесут той радости, что возможность находиться рядом и никогда не заменят ее.

Нам очень сладко и очень горько.

Погружаемся в раскаленную лаву переживаний, задыхаемся в ней, цепляемся друг за друга из последних сил, а в груди до тошноты распирает дикая горечь. Нас душит несравнимое чувство скорой потери. Неминуемое. Удручающее. Безжалостное.

Нам невообразимо больно и так ослепительно приятно.

Отчаяние перемешивается с нежностью. Эмоции рвутся беззвучными криками, рыданием, а мы продолжаем в исступлении отдавать свою любовь до последней капельки, до тех пор пока наши тела не будут выжаты предела. А когда пылающий огонь сменяется прохладной волной, мы обнимаемся, купаясь в друг друге. Я больно прикусываю губы. Во рту разливается привкус меди, и обжигающие слезы текут по щекам.

– Не уезжай, пожалуйста, – тихо говорю и всхлипываю, – останься со мной, – сильно стискиваю в кулаке простыню.

Он не отвечает. Спит.

Я закрываю глаза, стараясь запомнить этот момент навсегда. Впитываю в себя его тепло, любимый запах, больно сжимаю пальцы в кулаки, а потом разжимаю и провожу по твердой мужской груди дрожащей рукой. Приникаю к нему всем телом, кладу голову на плечо, слушаю сердцебиение.

«Почему сейчас, а? Когда я нашла тебя. Нашла свою любовь… Не улетай. Ну, пожалуйста. Не улетай, прошу».

Но больше так и не произношу этого вслух.

Я обещала его не держать. И не держу.

Даже когда сильные руки на следующий день обнимают меня в последний раз в аэропорту. Даже когда любимые глаза печально смотрят в мое лицо. Даже когда горячие губы целуют меня у всех на виду. Я отпускаю. Отпускаю его. И считаю удары сердца, пока он уходит прочь по коридору с сумкой на плече.

Три. Два. Один…

Все.

Мы дома. Его комната пуста.

Гашу свет. Открываю окно. Никого. Льет проливной дождь. Светает. Вылезаю на крышу, сажусь и обхватываю себя руками.

Он так и не увидит весну в России. Так и не услышит эту капель. Он там, где не задумываются о таких вещах. Там, где много солнца и волн, много улыбок и звонкого смеха.

Как сумасшедшая, я изо всех сил дышу. Часто, рвано, громко. И задыхаюсь все сильнее и сильнее.

Три. Два. Один.

Все…

-28-

Джастин

Самолет отрывается от земли, и зеленые леса, заснеженные поля, дороги и крыши домов постепенно превращаются лишь в точки, квадратики, линии и хитрые завитушки. Еще через несколько минут загадочная Россия кажется уже большим серым полотном с темно-синими водоемами, припорошенными густой ватой из облаков.

Где-то в салоне кричит ребенок, пожилой мужчина ворчит что-то себе под нос, стюардесса воркует с кем-то из пассажиров, а я перевожу наручные часы и просто закрываю глаза. Пытаюсь отстраниться от этих звуков.

Сквозь закрытые веки вижу Зою. Она остается стоять на месте, а я ухожу, в который раз оглядываясь. Ухожу. Ухожу… Скрываюсь за поворотом, сажусь самолет, зажмуриваюсь и все равно вижу ее. Вижу…

Клянусь, если бы она попросила остаться, я бы сделал это. Мне хотелось, чтобы Зайка сказала, что не отпустит. Но этого так и не случилось. «Если бы… если бы…» – да что об этом говорить, когда ты уже летишь обратно домой? Теперь остается только ждать, когда мы встретимся снова.

Под жалобный детский писк