Том 1. Усомнившийся Макар - Андрей Платонович Платонов

лет, холост, уроженец заграничной державы. В то время, как начальство пьет чай в 12 часов пополудни и кушает особые слоеные булочки, этот занимает до двадцатого у сторожа Петра пятачок и посылает уборщицу Феклушу за так называемым в просторечии «воробьем», т. е. наименьшей продажной мерой казенного вина. После чего он по глотку ублажает себя в продолжении нескольких часов до конца присутствия, втайне следя за взором столоначальника, дабы не быть застигнутым. После 20-го числа любого месяца он не только пьет вино, но также и пиво в несоразмерных с самим собою и своей комплекцией количествах, вследствие чего у него в продолжение трех суток после двадцатого бывает мочегон, по причине которого он беспрерывно отсутствует из присутствия. Личность одинокая и дикая. Все более разучивается писать с годами.

2. Скобозок Ванифатий Юстинианович, помощник делопроизводителя П-го делопроизводства, 42 лет, женат, православный, не пьет, ест однажды в сутки, спит 4 часа по ночам, все другое время, как в присутствии, так и дома, пишет ведомости о родившихся младенцах мужского и женского пола. Дома у него их тыщи. Неведомо что творит человек. Но, по моему уразумению, тут сокрыто государственное преступление или деяние чрезвычайной важности таинственной разрушительной секты. В прочих отношениях Ванифатия Юстиниановича не покидает благомыслие.

<1923>

Рассказ не состоящего больше во жлобах*

Звездов много, молонья сверкуляет – сколь неизреченны чудеса натуры! В городах – машины, сияющие ночью улицы, умные, вразумительные люди, вкусные вещества и прочее. А в полях – география, звездный свет, тихий ход рек, дыхание почвы, речь пахаря с встающим солнцем.

Миллиарды лет жили до меня мои предки – неглупые старики.

Их жизнь и работа запечатлелись в голове моей. Я – живой памятник своих предков и их завет и надежда. И то в этой голове, которая делалась миллионы веков, не хватает силы узреть весь мир, уложить его в сердце и сделать лучшим, чем он есть.

Имеем лишь слово – инструмент нежный, и из слов сплетаем и перекидываем тростниковые мосты меж своими живыми душами.

Хорошо в мире, без сомнения. Обжился я, притерпелся, а давно ли ставить ноги прямо вкрутую не мог, а полз корягой, верил всему, что видимо и невидимо.

И все таковые же были из нашей Тарараевки – невидный, обглоданный народ, не помнящий, как называется их уездный город или другой какой правительственный пункт.

Помню, в Красную Армию нас забрали. Приехали в Москву. Измордовались наши ребята в дороге. Слезли и очумели – ну, теперь мы пропали.

Кто что спросит, а мы:

– А? Што? А?

– Откуда, земляки?

– А? Што?

Стоят дома, несоразмерные с человеком. Идет человек, крутит тростью и лопочет неведомо что. Играет где-то жалостная музыка. Жутко и чудно нам. Далеко остались матери и сестры – жалко их стало, зря дома не любили их как следует.

Привели нас в казарму. Дом большой и построен из прочного кирпича – несгораемое помещение. Стоит уж, говорят, который год.

И тут чепуха с нами пошла. Старые красноармейцы смеются над нами:

– Пропали, – говорят, – теперь вы, товарищи. Лучше загодя проси у товарища Троцкого отпуска на побывку – вот он в клубе, ступай.

Пришли мы, человека три, в клуб.

– Вон, – показывают, – товарищ Троцкий.

– Дак то ж видимость одна, – говорим мы, – партрет.

– Нет, – отвечают, – это не видимость, это у буржуев видимость и обман один, а у нас, у пролетариев, – правда и живая личность. Проси отпуска.

Мы разом:

– Товарищ Троцкий, дозвольте домой на деревню к отцу-матери на побывку, в скорости возвратимся, а теперча надобно домой…

А товарищ Троцкий отвечает басом:

– Что ж вы, товарищи, аль дезертировать захотели, не успели приехать – уж побывку вам.

– Да мы, товарищ Троцкий, не привыкши еще и по дому соскучились…

– Ну, ступай, несознательный элемент, да живее оборачивайся, стало быть. Не распускайся в дороге: мажь сапоги, пуговицы пришивай, не будь рохлей, ты ведь будущий красный воин.

– Покорно благодарим. Уж будьте покойны.

Собрались мы и уехали. Командир наш дал нам по тыще даже: ат товарища, говорит, Троцкого – на харчи и табак, теперь вали смело. Такого уважительного товарища, должно, на свете еще не было.

Ну а через месяц нас троих же, четвертый на поезд не сел, взяли в волость как дезертиров. Тут-то я до всего дознался: вспомнил, как похохатывал командир, когда давал нам по тыще, как у товарища Троцкого губы не шевелились при разговоре. Не живая личность, а живая картина была в клубе, и за картиной сидел и рычал командир наш.

Ну, ничего. Приехавши в Москву, мы окончательно определились на красноармейскую службу. Сажать нас не посадили, а посмеялись и сказали:

– Дураки вы, товарищи, надо ликвидировать вашу безграмотность и пройти с вами политграмоту. Вали каждый на свое место – думай больше и гляди глазами.

Ничего себе настало время – люди все ласковые и свои.

А через месяц я все-таки женился, не потому что надобность особая была, а давали мануфактуры, самовар, койку большую, скатерти, посуду всякую, обмеблирование и прочий семейный причиндал.

И отправил я супругу со всем казенным имуществом к родне – и радость, и помощь. Теперь я понимаю политику и во жлобах не состою.

<1923>

Написанное в соавторстве

Рассказ о многих интересных вещах*

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

рассказывающая о рождении Ивана Копчикова и о первых его похождениях

Одна девка с хутора Суржи – была его матерью. Она была рябая до того, что лицо ее походило на гороховое поле. И ни один суржинский парень не брал ее в жены. Понятное дело, кто ж согласится целовать такую рябую морду, на которой даже носа не видать вовсе. Его съели рябины.

А девке захотелось родить. Она пошла в дремучий лес и жила там 11 месяцев и 11 дней. С кем она там жила – никто не знает. Только однажды возвратилась она на хутор с месячным мальчишкой за пазухой.

Он, совсем голенький, выглядывал из-за пазухи и улыбался, посвистывая в свой нос.

Нос его оказался очень большим и острым, как у птицы кобчика. И все свистел нос, и все нюхал он воздух.

А когда потный и грязный брат девки подошел к мальчишке, мальчишка громко чхнул и замахал на брата ручонками. Брат ему, видно, не понравился.

– Ишь ты, – сказал тогда брат девкин, – прямо не ребятенок у тебя, Глашка, а кобчик какой-то!

Так его