Том 1. Усомнившийся Макар - Андрей Платонович Платонов

Но кто еще там? Кто это раздвигает кусты сзади? Кто это идет за Иваном?

Иван подождал чуточку.

Обгорелый волк пошатываясь подбежал к нему, лизнул его в ногу и лег около.

– Волк, – удивился Иван, – какой ты есть, а? Почем ты меня узнал?

Волк лизал ему ноги.

– Ну что ж. Ежли ты – умный, идем со мной.

И они двинулись на Суржу, вместе. Впереди шел Иван, а сзади – пошатывался волк.

Дома Иван влез в окно, а волк лег на завалинку и, как собачонка, свернулся калачиком.

Скоро оба заснули.

Утром на Сурже случился с волком казус: бабы бежали от него опрометью, орали:

– Черт, черт, оборотень!

Иван тогда гладил волка по губам и сказал громко:

– Чего вы, дуры, испугались. Это мой друг – волк, а не черт.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

из коей очевидно, что слово было когда-то душою, а буква – очертанием зверя

– Сколь разумно бытие? – спросил сам у себя единожды Савва Агапчиков и задумался.

Шел пост. Тлел заунывно снег в полях. Не тоска, а хуже – какая-то едрена палка воткнулась в душу и коловращалась там живою сукой.

Саввушка (так именовали его бабы, которые еще были во страстях, – ибо Саввушка был мужик сдобный и мордой миловидный), так вот, Саввушка стал чахнуть.

– Сколь разумно бытие?

Бросил пахать Савва: не велик дар – хлеб, когда душа ссохлась.

Залез в лебеду и в последний раз задумался: откуда все?

И умер там Савва – в лебеде. Старая усталая голова, иссосанная работой, нуждой, долгой жизнью с женщиной, не надулась в стальной мускул и не рассекла тайну – мучения жизни. А вылезать Савва не пожелал:

– Раз мне ничего не известно – ничему доверить гроша не могу, не токмо себя. Прощевайте!

И умер Савва – миловидный мужичок.

А в Сурже как бы невзначай, не посреди людей, а помимо их, за околицей, на кургане, под немым месяцем рос, поспешая, Иван Копчиков.

Рос враз и без попечения – самогоном. Гонит неведомая сила рысью ввысь и вширку. Успевай мать дырки и прорвы штопать на рубахе. Благо, она одна.

Десять лет минуло, как Яким уморился от Глашки в лесу. Петра два раза крышу перекрыл. Овраг подступил к самой Сурже. Филька Жигун утоп в Дону и пропал пропадом. Должно, пузырь в животе не лопнул. Только солнце осыпалось жаром как всегда.

Прислушался Иван к словам. Шипят, поют, ноют жужелицей, ласкаются и жмут ухо – чистые мыши, живые звери, травы, ветры, влага либо сон и голод. У всякой душевной силы есть свое слово – и оно то ласково, как женщина, то грозно и знойно, то глухо и смутно, как нищий-немтырь или деревенский колотушечник. Есть слова липкие, горячие, как девкины губы, как бессонная августовская ночь, когда пышешь силой-жаром, а сам одинок.

Ходил по полю Иван и бурчал…

– Рожается рожь… Топает копытами и капает пот… Плели лапти и латали, за скулою лопотали, языки все растоптали… Щука в море, мертвец в гробе, сыч у лесе, глист у пузе…

Таким ходом шла голова Ивана, и он припечатывал сущие вещи именами.

Слово – это ведь сокращенная и ускоренная жизнь. Если чуешь жизнь, то слово найдется сразу для каждого ее дыхания. И это слово будет то, которое уже имеют люди, – и твое новое слово и старое совпадут, ибо и тот человек, кто вскрикнул от надавившей на него жизни словом, – был могуч, переполнен и один, окруженный ветром, как Иван, с его внезапными стоячими глазами.

Слово, как душа, стукнувшаяся об стену и зазвеневшая. И звенит каждый раз особо, как когда ударится.

И по песне своей слово похоже на душу, и по тому, как рисуется на бумаге.

Так обдумывал жизнь, душу и слово Иван.

И было ему хорошо и твердо. В теле билось полное сердце. Мозг скрежетал мыслями и высекал искры единственной правды.

Тихо и тепло жить в мире, и не страшно.

Жук похож на букву «ж». Цвет, звезда, сердце. Это нежные целуемые человеком вещи-слова, и слышно касание губ человека, и виден тут блеск и сияние души.

Сила человека – в сохранении и повторении несчетно раз души в слове.

– Вот что надо завзять в мире, – думал Иван. – Мужики делают хлеб. Бабы – ребят. Плотники – дома. А я буду делать хорошие души из рассыпанных, потерянных слов.

Я слеплю их все сначала.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

очень короткая, но нужная

Думал Иван о словах: почему овраг называется оврагом? И додумался. Потому, что он землю у мужиков отымает. Каждый год, по весне и осенью, – рушатся края оврага и пропадает земля, которая могла бы родить хлебушек. Вот увидел это первый человек и вскрикнул в гневе:

– О, враг ты наш! Овраг – враг мужиков.

Врага – надо уничтожать. Иван Копчиков сказал мужикам:

– Скоро Суржа в овраг сползет, поняли?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

повествующая о том, как овраг родил деньги

Сказал, значит, Иван Копчиков мужикам:

– Слопает овраг нашу Суржу.

А мужики – какой народ-то? Почесал кое-где пятерней:

– Авось не слопает. А слопает – так это ж не скоро поди!

Привык мужик после драки кулаками махать. Иван Копчиков не таков, хоть и десять лет ему от роду. Он взял и на своем участке обсадил овраг поперек рядами красной лозины и шелюгой. А чтоб скотина ее не шкодила, приказал своему другу-волку жить в овраге и стеречь.

Через три года родил овраг Ивану Копчикову денежки.

Лозина она – хлесткая – растет в год по аршину. Так и прет во все стороны кустищами. Хорошая лозина, гибкая, чисто восковая свеча.

И овраг перестал на Ивановом участке оползать, пророс травой. Три с половиной воза накосил Иван сена в овраге.

А как заосеняло, Иван залез в овраг и давай вместе с волком пряменькие хворостинки подкашивать. Иван – ножичком, а волк – зубом: зуб у волка – бритва.

Мужики смеялись:

– Садил, садил, а теперь – изничтожает! Вот дурак! Смолчал Иван: не любил он много слов говорить зазря, делал свое дело. Из хворостин понаплел сундуков и корзинок целую гору. Продал их в городе – за четвертной все.

Родил овраг денежки.

Тут мужики за ум взялись:

– Ах, дьявол! Мальчонке тринадцать годов, а он умней нас оказался.

Однова выбрала Суржа денек подходящий да свободный и засадила весь как есть овраг, по примеру Ивана.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в коей орудует неведомая гнида

Появилось в теле у Ивана как бы жжение и чесотка. Сна