Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

цветы. Уже сами события, предшествовавшие ее открытию, равно как и скверная репутация художника, придали полотнам скандально-притягательную силу. Короче говоря, они привлекли публику именно тем, что так возмущало всех, и весь Чарминстер отправился глазеть на них, подобно тому как любопытные глазеют на труп в морге. При этом люди познатнее и побогаче – какие бы суждения они ни высказывали в частных беседах – держались с отменным высокомерием, позволяя себе иной раз лишь презрительно фыркнуть, чего, правда, нельзя сказать про вдовствующую владелицу замка Дитчли, лицо которой, когда она садилась в свой «даймлер», хранило самое суровое выражение, лишь подчеркивавшее ее сходство – обстоятельство, особенно ею ценимое, – с покойной королевой Викторией. Люди же попроще – в основном работники обоего пола с окрестных ферм – обладали, к сожалению, недостаточной культурой для понимания этих картин. Одни молча, разинув рот, смотрели на них, а другие – и таких было большинство – громко обменивались скабрезными шуточками, не лишенными грубоватого юмора, и весьма недвусмысленно комментировали отдельные детали композиции, при виде которых женщины помоложе возбужденно взвизгивали. Оставались еще промежуточные слои населения – почтенные, респектабельные, богобоязненные, законопослушные представители буржуазного класса этого соборного города, на чью долю и выпала честь занять должную позицию по отношению к этой неслыханной выставке и со всею серьезностью взвесить то влияние, какое она может оказать на общество.

Поначалу эта прослойка была попросту ошарашена. Панно – по теме и по манере выполнения – никак не отвечали тому, что все ожидали увидеть: такая живопись оскорбляла посредственные умы, бросала вызов всем привычным представлениям, попирала вековые традиции и общепринятые вкусы. И буржуа были скандализированы с первого же взгляда. Затем, присмотревшись к деталям композиции, они постепенно различили такие элементы, которые, по их мнению, бесспорно наносили удар по приличиям, патриотизму, религии и прежде всего – морали.

Наибольшее возмущение вызывало панно, с такою дерзостью выставленное в витрине. Слишком поздно степенные лавочники и рассудительные торговцы запретили своим женам и дочерям смотреть на рыхлое тело, отвисшие груди и крепко сжатые ноги полуобнаженной крестьянки, тщетно пытающейся отбиться от похотливых притязаний обступивших ее солдат.

Сознание нанесенного оскорбления росло, заговорило чувство общественного долга, и печать, всегда стоящая на страже интересов публики, взялась за дело. В этих местах издавалось две газеты: «Каунти газет» и «Чарминстер кроникл». В «Кроникл», выходившей по средам, появилась передовая статья, озаглавленная: «Оскорбление нашего славного города». Три дня спустя «Каунти газет» превзошла своего соперника и напечатала передовицу под заглавием: «Искусство или бесстыдство?»

Наблюдая эту бурю общественного негодования – он, правда, ее предвидел, но никак не ожидал, что она примет такие размеры, – Тринг испытывал двоякое чувство. С ним печать обошлась милостиво: члены комиссии благодаря вмешательству влиятельных лиц – кого именно, Тринг легко мог догадаться, – были изображены как люди честные, но, к сожалению, введенные в заблуждение. И хотя на него лично не падало никакой тени, Тринг почувствовал – по мере того, как разрасталась буря, – что должен помочь Клэр, которая ведь тоже оказалась жертвой. В понедельник, на следующий день после появления статьи в «Каунти газет», на дневном заседании Окружного совета пространно обсуждался злободневный вопрос, и одно слово, брошенное Шарпом, привело в смятение контр-адмирала. Весьма озабоченный, он поехал домой, а там, обдумав как следует положение, пока обгладывал косточку отбивной котлеты, решил действовать. В два часа он снял телефонную трубку и попросил соединить его с Броутоновским поместьем.

– Алло, алло! Могу я попросить к телефону миссис Десмонд?

– А кто это говорит?

– Контр-адмирал Реджинальд Тринг.

– Боюсь, что моя жена сейчас занята.

– Ах это вы, Джофри! Рад слышать ваш голос, милейший. Что же это я не узнал вас? Как поживаете?

– Отлично. Чем могу быть вам полезен?

– Видите ли… я, собственно, хотел сказать два слова Клэр… по поводу этой… мм… выставки. Но если она занята, может быть, вы поговорите со мной?

Последовала еле уловимая пауза.

– Безусловно.

– В таком случае после того, что мне довелось слышать сегодня, я бы посоветовал вашему кузену поскорее закрыть выставку и, не теряя ни минуты, убраться отсюда вместе со своей проклятой мазней… Я не хочу ничего больше говорить по телефону, но… вы меня поняли…

– По-моему, да.

– Прекрасно. Передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания вашей супруге. Я вполне понимаю, что, когда она просила меня рекомендовать вашего кузена, она и понятия не имела, чем все это может кончиться… бедняжка.

Молчание.

– Ну… Вот, кажется, и все, Джофри. До свидания, желаю здравствовать.

Джофри отошел от телефона, побелев от ярости. Эту неделю и так все шло кувырком, а теперь еще такой сюрприз! Хотя он все время подозревал что-то недоброе, ему и в голову не приходило, что его чувству собственного достоинства может быть нанесен подобный удар. Однако надо соблюдать хладнокровие. Джофри постоял немного в холле, собираясь с мыслями и чувствами, затем, придав лицу непроницаемое выражение, медленно поднялся наверх. Обычно он стучал, прежде чем войти в гостиную жены, но сейчас открыл дверь без стука.

Клэр сидела у окна в своем любимом кресле, держа на коленях раскрытую книгу; под глазами у нее залегли тени, словно она не спала всю ночь.

– Ты занята? – небрежным тоном спросил он.

– Да… впрочем, не очень.

– Что это ты читаешь? – И он быстро взял у нее с колен книгу: она называлась «Постимпрессионисты». – Хм! В последнее время ты стала проявлять что-то уж очень большой интерес к живописи!

– В самом деле?

– Такое, во всяком случае, создается впечатление. – Он присел на край дивана. – Кстати, когда мы увидим твои новые картины?

– Какие картины?

– Те две, что ты купила в Лондоне.

Она еще больше побледнела, отвела взгляд в сторону, но ничего не ответила.

– Ты уже забыла? Одна называется «Благодеяние», кажется, так? Прелестное название! А другая – «В оливковой роще»?

Понимая, что он издевается над нею, Клэр заставила себя взглянуть на мужа.

– Я их пока еще не взяла.

– Зачем же лишать нас удовольствия любоваться ими? Ведь они, наверное, немало тебе стоили. – Внезапно он перестал глумиться, и в тоне его появились жесткие нотки: – Чего ради ты решила подкармливать этого малого?

– Мне понравились его картины.

– Не верю. Этот пройдоха ничего путного не может нарисовать. А ты преподносишь ему четыреста фунтов, в то время как я… нам нужен каждый пенни… один этот дом содержать сколько стоит! Но тебе и этого показалось мало. – Не совладав с собой, он вскочил и, захлебываясь от злости, обрушился на нее: – Ты интриговала за моей спиной и клянчила, чтоб ему поручили писать эти