Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

– Нет.

Услышав ответ Стефена, Шарп неторопливо поднялся на ноги с таким видом, точно намеревался простоять до конца заседания.

– Разрешите, господа судьи. – Ухватившись одной рукой за лацкан пиджака, он задумчиво потупился, затем резко вскинул голову и устремил взгляд на Стефена. – Вы много тут говорили, но так и не сказали нам, почему вы сочли необходимым поместить на этих панно по меньшей мере шесть совершенно обнаженных фигур, в том числе четыре женские.

– Я сделал это по многим причинам, одной из которых является красота обнаженного человеческого тела.

– Не станете же вы утверждать, что обнаженная фигура непременно должна быть выписана во всех подробностях?

– Если это фигура обнаженная, то она должна быть обнажена.

– Не делайте вид, будто вы меня не понимаете. Разве скромность не требует того, чтобы определенные части тела были всегда прикрыты?

– Если бы это было так, то как мог бы человек мыться в ванне?

Глазки Шарпа сверкнули.

– Неуместный юмор едва ли поможет вам.

– Уверяю вас, я настроен отнюдь не юмористически. Я просто пытаюсь показать вам, насколько нелепа ваша позиция, которая мне лично представляется не более как пережитком викторианского ханжества. Из таких же вот соображений в свое время оплевывали и поносили «Завтрак на траве» Мане, ибо он нарисовал там двух обнаженных женщин. А ведь все большие художники писали с натуры. Великое творение Гойи «Маха» изображает герцогиню Альба, лежащую на кушетке без единого клочка одежды. Я не сомневаюсь, что эта картина привела бы вас в ужас. А в «Олимпии» вы увидели бы лишь возмутительно голую бабу. Вы забываете, что похотливо и двусмысленно выглядят именно слегка прикрытые фигуры. Природа – чистая и неприкрашенная – никогда не может быть непристойной. Символика образов и драматическое содержание моих панно требовали наготы. Но это целомудренная нагота, а не похотливая, полузадрапированная, какую вы, видно, предпочитаете, тогда как я нахожу ее пригодной лишь для украшения стен в публичных домах.

Председатель, подумав о своих трех дочерях, присутствующих в зале, неодобрительно нахмурился:

– Я попросил бы вас употреблять более умеренные выражения.

– Можете не сомневаться, господа судьи, ответчик по опыту знает, как выглядят подобные дома. – И, повернувшись к Стефену, Шарп уже без всякой усмешки назидательно сказал: – Я не могу согласиться с тем, что выставлять напоказ сокровенные части человеческого тела – целомудренно и скромно. Я считаю это непристойным.

– В таком случае почему же они выставлены напоказ во всех крупнейших галереях мира? В одном только музее Прадо вы найдете несколько десятков статуй работы таких мастеров, как Микеланджело и Донателло, у которых, выражаясь вашими словами, «все сокровенные части человеческого тела выставлены напоказ».

Шарп не стал препираться и перешел к следующему вопросу:

– Мне кажется, некоторое время тому назад, говоря о своих работах, вы употребили слово «целомудренные». В таком случае потрудитесь объяснить: вы что же, считаете насилие над женщиной целомудренным актом?

– Применительно к насильнику – нет.

– Однако вы не можете не признать, что вы изобразили на своей картине самый акт… изнасилования – да простят меня за то, что я употребил это слово.

– По мне, так можете употреблять его.

– Благодарю за любезное разрешение. Это, однако, не очень приятное слово.

– Но оно есть в словарях.

– И у него весьма неприятный смысл. Не будете ли вы так любезны сообщить суду, почему вы избрали именно эту непотребную тему для своей работы?

– Возможно, я руководствовался неким прецедентом.

– Каким же это прецедентом, сэр?

– Примером старых итальянских мастеров, как вы, следуя классическим канонам, изволили назвать их, – ведь вы питаете к ним такое уважение и так восхищаетесь ими. Они постоянно прибегали к этой теме.

– И вы ждете, что мы вам поверим?

– Я не жду от вас ничего, кроме невежества и предубежденности. Тем не менее это правда. Например, Тициан, самый старый из старых итальянцев – он дожил до девяноста девяти лет и был погребен с великой пышностью, хоть и был художником, – неоднократно использовал эту тему, причем наиболее яркое свое выражение она получила в «Похищении Европы». Его же кисти принадлежит «Похищение сабинянок» – одна из знаменитейших в мире картин; потом есть еще картина Прудона «Похищение Психеи». Все эти полотна висят в Лувре, вы там, конечно, бывали и не можете не согласиться со мной, что эта галерея пользуется весьма почтенной репутацией. Да взять хотя бы одну только тему соблазнения Данаи – она была использована Тицианом, Корреджо и Рембрандтом. Правда, этот последний не принадлежал к старой итальянской школе, однако был небезызвестным художником, а у него Даная изображена в виде женщины, которая лежит на постели, совершенно нагая и ничем не прикрытая.

Воцарилось молчание. У Шарпа был несколько смущенный вид, на щеках его проступили багрово-красные пятна, и он взглянул на судей, как бы взывая о помощи. Председатель, посовещавшись со своими коллегами, посмотрел сквозь очки на Стефена.

– А кто такая эта Даная, на которую вы тут ссылаетесь?

– Дочь царя Акрисия.

– И она была жертвой… мм… такого насилия?

– Да.

– Со стороны кого же?

Тут Стефен, на свою беду, увидел возможность свести счеты. С ледяной усмешкой он ответил:

– Со стороны Зевса… который накрыл ее золотым дождем.

На галерее захихикали, но Глин, стоявший теперь в толпе у дверей и напряженно следивший за происходящим, даже не улыбнулся. Он увидел, как судья вспыхнул от досады, и понял, что Стефен испортил все дело. Шарп, который не дремал, быстро воспользовался благоприятным моментом:

– Господа судьи, я считаю, что эти исторические анекдоты не имеют никакого отношения к делу. Вернемся к разбираемому вопросу. – И он повернулся к Стефену – Вы признаете, что намеренно нарисовали эту сцену?

– Что значит намеренно? А как же, по-вашему, могла она попасть на полотно – случайно?

– Мистер Десмонд, – сурово вмешался председатель, – я должен предупредить вас, что считаю тон ваших ответов совершенно недопустимым.

– Это только означает, ваша милость, что я и в самом деле такой, каким вы меня считаете: ведь именно в этом меня и обвиняют.

– Продолжайте, мистер Шарп.

– Ваша милость, я пытаюсь добиться от обвиняемого прямого ответа на вопрос о том, почему он изобразил сцену изнасилования.

– Вы будете отвечать, сэр?

– Я изобразил ее потому, что мне хотелось подчеркнуть зверства и ужасы, которые сопутствуют всякой войне, однако быстро забываются и изглаживаются из памяти или, что еще хуже, прославляются во имя патриотизма.

– Должен ли я понять вас так, что вы считаете и наших солдат повинными в подобных преступлениях?

– А чем они лучше других людей? Разве