Дом из парафина - Анаит Сагоян

– И что это может значить? – У меня подкашивались колени, я все время оглядывалась на Сандрика за стеклянной дверью.

– Прогрессирующий паралич. А первые нарушения работы опорно-двигательного аппарата мы наблюдаем уже сейчас.

– То есть скоро он не сможет ходить сам?

– Возможно, совсем скоро. И вам потребуется компрессорный матрас против пролежней.

– Чего мне ждать еще?

– Мы уже обсуждали типичные симптомы развития Альцгеймера.

– Но это все понятно. – Я растерянно закрыла ладонями лицо. – Но, может, есть что-то такое, чего я не знаю?

– Послушайте, Фрау Радде, – врач доверительно положил ладонь мне на плечо. – Не бывает двух одинаковых курсов развития этой болезни. Все зависит от личности. Просто оставайтесь рядом. Или отдайте его на профессиональный уход и устраивайте себе новую жизнь, пока вы молоды. Лучше одна спасенная жизнь, чем две загубленные.

– Доктор, я. Спасибо за совет, но я не это хотела услышать. С этим я разберусь сама, понимаете?…

– Я просто предложил варианты, и один вариант с более качественным, профессиональным уходом. Многие именно так и делают. В этом нет ничего стыдного. Послушайте, вы никого не бросаете. Просто однажды наступает момент, когда жертвы родных больше не оправданны. И тогда это уже не добродетель, а просто бессмысленные телодвижения в сторону больного.

– Все не так. В пансионатах должный уход. Но. Это место не для Сандрика, понимаете?… Это место, где между людьми забота и внимание – только из профессионального долга. Где звуки шагов в коридоре всегда чужие. А он меня иногда вспоминает. Меня. Редко, но это случается время от времени, – едва слышно произнесла я и уставилась в белую стену за спиной врача. – И дело не только во мне. Разве это не важно для нас обоих?…

Изумрудный океан

Мне кажется, Сандрика больше нет. Он умер. Были месяцы, когда я жила изо дня в день, подпитываемая одной лишь мыслью – вот сегодня он не узнал, но завтра это случится. Это случалось. Через неделю или месяц. И, если он снова меня забывал, я будто зависала в пространстве в ожидании момента, когда он назовет меня по имени. А теперь в его глазах отражается все меньше мыслей. Сандрик спит по пятнадцать часов в сутки, почти ничего не ест. Раньше он обнимал меня по ночам, а теперь складывает на груди руки, запрокидывает голову с распахнутым беде ртом и тяжело дышит.

Наш паром приближался к берегу, почти полностью скрытому туманом, густым, как молоко. Сильный ветер обдувал палубу, и я крепче держала коляску, с которой Сандрик вот уже месяц не сходил. Я с детских лет привыкла к местной погоде, когда тусклые дни и непроглядные ночи ложатся на остров и душат его из месяца в месяц в своих ледяных объятиях. По ночам на острове я слышала стоны морского зверя, а с утра наступала такая тишина, что барабанные перепонки рвались от одного лишь ожидания.

Когда паром погрузился в туман, окутавший остров, из воды будто поднялись и замерли клочки земли. Вот они, Командоры, мрачные осколки тверди. Мой остров Беринга.

Сойдя на сушу, я накинула на плечи единственный походный рюкзак, сложенный в Берлине, и покатила коляску Сандрика дальше по дороге. Ничего не изменилось. Уже темнело, и на небосводе засверкали звезды, как много лет назад. По сторонам свои сети сворачивали рыбаки, тщетно прикрываясь от порывов ветра. Я укутала Сандрика теплее, туже затянула ему шарф. Коснулась его свесившейся вниз руки. Моя ладонь как винил: в ней столько его ладони, что, если приложить иглу и считывать след, она заиграет из всех динамиков и закричит от счастья, которое с нами едва случилось.

Мне часто снится один и тот же сон: случайный фокус, камерный свет. А потом он вспыхнул и замерцал. Мы бежим, огибая мыс, а за поворотом – мы: бежим, огибая мыс. И кричим, будто от счастья, которому нет конца.

– Эй, южанин, не спишь? Ну как тебе наши холода? Не отпугивают? – Привыкаю говорить с Сандриком короткими предложениями.

Сандрик поднял взгляд на звезды, а потом посмотрел на меня, и его лицо осветилось улыбкой. Ясной, осмысленной, как будто мне все приснилось.

А когда-то давно, в Берлине, когда это были совсем не мы, он сказал: звезд. Ясных, видимых по всему небосводу. Сандрик даже не задумался, отвечая на мой вопрос. В Берлине ему не хватало именно звезд, таких, как когда-то были в Тбилиси, где теперь тоже больше электрического света, дыма и выхлопов. В Тбилиси, где люди раньше казались наивнее, всегда ждали чуда, которое обязательно придет на смену холодным трубам и керосину. Просто в один миг страна упала, как сноп. Замерли заводы, свет в окнах панелек не загорался сутками, но зато поднимешь голову по пути домой, а на небе звезды. И нет светового загрязнения в слоях атмосферы, и ничего не мешает звездам светить прямо на тебя. А теперь Тбилиси такой же, как Берлин: город без звезд.

– Мама, – начал он, не опуская с неба глаз.

Я тогда от обиды прокусила губу. Капля крови стала медленно стекать вниз по подбородку.

– Я сегодня потерял ключи от дома. Но ты не поверишь, вечером я нашел их в траве.

– Хорошо, что нашел, – отвечаю едва слышно, принимая слова Сандрика как часть тех испытаний, к концу которых мы медленно подступаем.

– Да. Только папе не рассказывай.

И будто все, что со мной случилось за все эти годы, проведенные вдали от острова Беринга, – это один Сандрик. И не было ни Германии, ни Берлина, а я лишь плавала в неизведанных водах, много лет плавала, а под самый конец встретила его. И вот нас выбросило назад на берег, истерзанных глубоководным зверем, истекающих кровью.

– Э-ге-гей, Рододендронка! – послышалось неподалеку.

Я оглянулась, сдерживая сильное сердцебиение: будто кто-то сдул пыль с давно забытого сундука, найденного на чердаке. Вспомнилась Зойка: всегда такая решительная, волевая, с норовом.

* * *

– Курила уже? – Зоя отставила бутылку пива и достала из кармана куртки мятую пачку «Кэмела».

– Ну. – Я передернула плечами, будто собиралась сказать «не знаю», а сама – да, мол.

– На, бери, не ломайся! – Зоя протянула мне открытую пачку и ждала. Ну я и взяла одну сигаретку. – В вашем возрасте вы за углом где-нибудь дымите.

– Да я вообще один раз только пробовала.

– А мама-то знает?

– Нет. Папа знал. Заметил как-то раз по пути домой.

– Не повезло.

– Нормально. Папа даже не заморачивался на этом. Просто сказал: раньше помрешь, жаль будет. Что-то сигаретки твои кривые.

– Самокрутки,