Элохим - Эл М Коронон

– Мне здесь так нравится! Даже не хочется уходить.

– Впереди больше мы не найдем такого места. Чем дальше на юг, тем пустыннее. Земля становится голой. Нет лесов. Мало деревьев. И нам придется скрываться в пещерах или между холмами.

– Ничего, дада. Мне с тобой везде хорошо.

– Будет трудно с водой. Еды у нас хватит на два-три дня. А потом мы можем ею запастись у пастухов. Но по пути очень мало колодцев, особенно в Газе. В пустыне в какое-то время можно обойтись без еды, но не без воды.

– Не волнуйся, дада. Переживем как-нибудь. Буду пить понемножку.

– Лишь бы нам пробраться в Египет!

Мариам подняла голову, посмотрела Элохиму в глаза и неожиданно спросила:

– Авраам в Египте выдавал Сарру за свою сестру. А за кого ты будешь выдавать меня?

– А как бы ты хотела? – сказал Элохим, не найдя что ответить.

– За жену.

– Почему?

– В Египте запрещено трогать чужую жену. А сестру и дочь можно. Авраам боялся, что фараон его убьет, чтобы взять Сарру в свой гарем. Оттого он выдавал ее за свою сестру. Но теперь времена изменились. Фараонов там больше нет. Некому убивать мужа.

– Но Авраам не совсем соврал. Сарра была то ли его сестрой, то ли племянницей.

– И ты не соврешь. Ведь отныне я тебе не только дочь.

До этой минуты Элохим полагал, что Мариам решила в разговорах не переходить черту в отношениях отца и дочери, а потому обходит молчанием случившееся перед рассветом. Но он ошибся. Мариам вновь его поразила своей непредсказуемостью. Она лишь дала ему время осмыслить и свыкнуться с новым положением, в котором они оказались.

– Адда, я одновременно чувствую себя самым счастливым и самым презренным человеком на свете. Я счастлив, что у меня такая редкая, необыкновенная дочь. Но тут же я презираю себя за то, что поступил с тобой как последняя мразь, злоупотребил твоим безвыходным положением.

– Дада, ты ничем не злоупотреблял. Ты ничего плохого не сделал.

– Я не знаю, кажется, совершил кровосмешение.

– Дада, во-первых, не бери все на себя. А во-вторых, мы не совершали никакого кровосмешения.

Мариам сильно озадачила его. Может быть, ему только померещилось? А на самом деле между ними ничего не произошло. Но как спросить ее?

– Адда, не знаю, – робко сказал Элохим, – мне показалось…, нет, мне приснилось, что…

– Нет, не приснилось.

– Стало быть, наяву?

– Да, и наяву, и во сне. Между ними, там, где, кончается сон и начинается явь.

Элохим ничего не мог понять. Как это «между ними»? Где это? На грани между сном и явью?

– Скажи, дада, тебе приходилось просыпаться во сне?

– Да, но очень редко, может быть, за всю свою жизнь два-три раза.

– Мало кто просыпается во сне.

– Наверно, адда.

– Ты просыпаешься во сне, ты осознаешь, что проснулся, но не попал обратно в явь. Куда же ты тогда попал?

– Трудно сказать. Но раз ты проснулся во сне, значит, сновидение все еще продолжается, и ты все еще находишься во сне.

– Да, но во сне ты видишь явь, ты знаешь, что уже не спишь. Потом ты вновь можешь уснуть и видеть сновидение. Явь и сновидение во сне.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – сказал Элохим. – Сам переживал. Но до сих пор не могу разобраться. Все это настолько загадочно, настолько запутанно, что невозможно отделить сон от яви.

– Свихнуться можно, не правда ли?

– Да, если не остановиться и думать бесконечно.

– Но почему мы просыпаемся во сне? И просыпаемся ли сами? Если бы просыпались сами, то мы бы проснулись на самом деле и как обычно попали бы в явь.

– Очевидно.

– Значит, в тех редких случаях, когда мы просыпаемся во сне, кто-то нас будит.

– Кто?

– Дада, ты веришь в Бога?

– Я Его ищу всю свою жизнь, родная.

– А я нет.

– Наверно, только в этом мы расходимся.

– Может быть, дада.

– Помню, еще в детстве каждое новое лицо, каждое новое знакомство вызывало во мне жгучий интерес. Я выработал своеобразный прием. Всякий раз, пока общался с кем-нибудь, я ставил себя на его место, как бы входил в его кожу, и старался угадывать по выражению лица, что он чувствует внутри, произнося те или иные слова.

– Поразительно, дада, я часто пользуюсь тем же приемом.

– Мне казалось, что я понимаю людей лучше, чем они меня. Но потом у меня пропал к ним интерес. Они не могли мне сказать ничего нового ни о себе, ни о мире, ни о Боге. Словно я их распознал целиком. Теперь меня на свете никто не волнует, кроме Тебя и Бога.

– Меня тоже, дада. И в этом наше сходство. Только Ты и Бог. Вот кто меня волнует.

– Но ты веришь в Него?

– Я Его знаю. Он мой Отец.

– Адда, это я твой отец.

– Ты и есть мой Бог. Я всегда начинаю молитву так: «Отче…»

Элохим был удивлен. Иудеи никогда не начинали молитву так.

– О Боге ничего нельзя сказать, – задумчиво промолвил Элохим, стараясь уйти в общее рассуждение. – Нельзя даже сказать, что Он существует или не существует. Мне одно ясно. Он не существует в том смысле, в каком существуют люди, животные, растения и весь этот мир. Если он существует, то существует как-то иначе и не в этом мире, а за его пределами.

– Мир сновидений также существует не в том смысле, в каком существует видимый мир, а как-то иначе.

– Адда, ты хочешь сказать, что Бог живет в мире наших сновидений?

– Не совсем. Он живет между миром сновидений и видимым миром. Это совершенно другой мир, и мы попадаем в него в тех редких случаях, когда просыпаемся во сне. Я уверена, что есть ни один и ни два, а три мира. Сон, явь и то, что между ними. Вот там-то, между сном и явью, и открывается непостижимый мир Бога. Я есть мой Мир, Ты есть мой Сон, а Бог есть Я и Ты между Миром и Сном.

– Красиво! Но слишком красиво, чтобы быть истиной.

– Ты есть мой Мир, Я есть твой Сон и Бог есть наша Любовь, – сказала проникновенно Мариам, настолько проникновенно, что слезы навернулись у нее на глаза.

Элохим не удержался, крепко обнял ее. И она прошептала:

– Любовь больше истины!

107

На какое-то время они лишились чувства реальности. Словно кроме них в мире никого не было. Она сидела у него на коленях, обвив свои руки, как ребенок, вокруг его шеи. Элохим едва ощущал ее. Она казалось ему