Крестоносцы - Андрей Готлибович Шопперт

А ещё вечная сырость. Дождь два раза в день, как по заказу идёт. Не тёплый летний дождик, после которого в лесу белые грибы вылазят, а нудный, мелкий, холодный, словно не серпень (август) на дворе, а лістапад (октябрь). Встаёшь утром, выглянешь на двор, а там дождь, спать идёшь, а за стенами дождь. И холодно, как не укрывайся, а сырость холодная до тела доберётся.

— Наум Изотыч, как тут люди живут⁈ — вздохнул Иван и чарку мёда в себя влил. И мёд тут не тот, не ароматный. Бражка, а не мёд.

Они выяснили уже, из-за чего Фёдор Давыдович — князь Галицкий решил часть Галицкого княжества продать Ивану Даниловичу московскому, тому, коего Калитой прозывают. Ну, выход он в Орду платить не может — это отговорка. Главное в другом. Фёдор Давидович как бы и не своё продаёт. Он ту северо-восточную часть княжества и не контролирует. Что городишка мелкий Чухлома, что ещё севернее Соль Галицкая живут, вроде как, сами по себе. Посланных туда воев, коих и не больно-то много у князя, из лесу местные охотники из народа меря обстреливают из луков. И исчезают в непроходимых чащах и болотах. Священников православных хоть и не гонят, и не убивают, если те сами не пытаются мерян этих против себя настроить, но паствы у них нет. Ладно, есть немного, но именно немного. Влачат сами полуголодное существование священники, никто им десятины не платит, свадеб и крестин в построенных жалких клётских храмах не проводят, с чего жить священнику, только с того, что сам добудет. Благо реки и озёра полны рыбы, ягод хватает, зайцев полно, рожь озимая вызревает. Можно при желание выжить. Не ленись только.

А вот тиунов княжьих регулярно находят со стрелой то в глазу, то под лопаткой. Не приживаются тиуны в тех местах. Но это не всё, ещё там сильны новгородские купцы. Они торгуют с охотниками, скупают у них пушнину, а если можно шкурку соболя продать, то зачем её так задаром отдавать княжескому тиуну.

И ещё есть одно. Уж больно пристрастился Фёдор Давидович Галицкий к мёду стоялому. Редкий день не заканчивает под лавкой или пусть за столом, но окунув бороду в недоеденную ушицу.

Боярин Роман Судиславич и Наум Изотович сходили уже к князю и поинтересовались, точно ли он намерен продать Чухлому и Соль Галицкую.

— Ик. Точно. Ик, — вроде утро, а князь уже еле языком ворочает.

— А ежели мы купим? Сколько хочешь, княже, за землицу? — с каменным лицом, даже не поморщившись от крепко духа, что от князя Галицкого исходил, поинтересовался боярин.

— Три тысячи гривен.

— Шуткуешь, княже. Две, сразу и дадим.

— Три! — помотал уж очень интенсивно головой Фёдор Давидович.

— Мы же с людями поговорили, с воями, с охотниками. Побойся бога, Фёдор Давидович, прибыли у тебя от той землицы — только убыток. Две тысячи гривен.

— Две с половиной, — пьяный, а упёрся.

— Часть отдадим заморским товаром. Вот абсент — напиток ромейский. Попробуй.

На следующий день, когда дворня всё же привела князя в божеский вид, в присутствии епископа Галицкого Афанасия сделку совершили. Две тысячи гривен передают Фёдору Давидовичу владимирцы серебром и золотом в пересчёте, а пятьсот гривен товаром. Парчой, абсентом, стеклянными бусами и харалужными мечами.

Событие девятнадцатое

Емеля не так чтобы опасался литвинов, просто понимал, что дело не простое. Их в три раза меньше. И там не абы кто будет, а очень хорошие вои. Плохих княжич с собой не возьмёт. Так это ладно, среди них есть и те, кто принимал участие в Олимпиаде. Из лука стрелял. Ну и что, что медали никакой не завоевали. Всё одно стрельцы из лучших. Так что, было от чего чувствовать беспокойство. Своих людей терять не хотелось.

Лопата из харалужного железа с трудом брала за столетия натоптанную, утрамбованную тысячами ног и колёс дорогу. А ещё почти сразу стали камни попадаться. Стрельцы спешили. Дорога не больно оживлённая, но нет-нет, а кто-нибудь проезжал. Специально выбрали время полуденное. Кто бы ни ехал по дороге, купцы ли, вои ли, но на обед должны стать на привал. Без сытного обеда нельзя в дороге.

Успели не то что в притык, а чуть не попались. Вырыли яму, положили в неё ящик с порохом и обрезками железными, привязали верёвку к предохранителю и протянули её к кустам. И тут Евсей и говорит, что бечёвку видно, она серая, а земля здесь рыжая. Обмазали верёвку глиной от дороги, а все одно в самом деле заметно её на дороге.

— Нужно её чуть в землю заглубить, но не сильно, чтобы дёрнуть не помешала земля, — командовал минёр Фома Ухов.

Прокопали дорожку, уложили верёвку и присыпали землёй. Из леса наносили хвои, листвы прошлогодней и засыпали этот клад опасный.

— Ох, видать, — Евсей рожу скорчил и крутит ей туда-сюда.

— Ходить по нему можно? — Емеля дёрнул за рукав задумчиво чешущего затылок Ухова.

— Можно. Пока я предохранитель не выну, не сработает взрыватель. Но я бы скачки тут устраивать не советовал.

— Чтоб тебя, — сплюнул Емеля и стал с опаской землю затаптывать над опасной ямкой. Три таза прошёл туда-сюда, потом веток наломал и подмёл крошки земляные, снова хвоей и шишками забросали дорогу.

— Едут!!! — со стороны Гродно примчался галопом сменивший Евсея Егорка.

— Кто едет? — не дал взмыленному жеребцу наступить на мину Емеля, схватил его под уздцы.

— Купцы, наверное. Три телеги и охрана — три стрельца или охотника с луками.

— В укрытие! — скомандовал десятник и сам повёл коня в лес, — ты отъедь подальше, чтобы лошадь не учуяли в караване.

Когда первая телега почти поравнялась с миной, Емеля истово перекрестился. Не дай бог сейчас взлетит повозка на воздух. И купцов жалко, а главное, сорвётся вся задумка, неизвестно, смогут ли они без мины справиться с отрядом, в три раза превосходящим их по численности.

Первая телега проехала, вторая, третья, чуть отстав, за нею три всадника. Десятник, не прерываясь, крестился, даже выдохнуть боялся. И только когда последняя лошадь охранника небольшого каравана простукала копытами по земле и стала удаляться от закопанной мины, Емеля и выдохнул, и вдохнул, правда, чуть не закашлялся, мошку какую-то проглотил. Удержался. Закрыл себе рот руками и