Дикие - Рори Пауэр

Яне хочу, чтобы утро наступало, но оно приходит. Резкие, яркие лучи солнца пробиваются из-за облаков. Я зарываюсь лицом в подушку, страшась увидеть пустоту там, где должна быть Байетт.

Верхняя койка скрипит, и я слышу, как Риз шепотом меня зовет. Я перекатываюсь и открываю левый глаз; правый болезненно пульсирует, как всегда после пробуждения. Она смотрит на меня, свесившись с кровати. Коса растрепалась, и тонкие золотые прядки лезут ей в глаза. Небольшой закругленный нос, низкие скулы, румянец на щеках.

— Эй, — говорит она, и у меня пересыхает во рту. Заметила, что я глазею? — Ты в курсе, что ты храпишь?

Я проглатываю что-то, смутно напоминающее разочарование.

— Я не храплю.

— Нет, храпишь. Присвистываешь. — Она склоняет голову набок. — Как птичка. Или чайник.

Я чувствую, как у меня пылают щеки, и крепко зажмуриваюсь.

— Очень мило. Люблю, когда на меня наезжают с утра пораньше.

Она смеется. Я открываю глаз и вижу: ее волосы полны блеска, голова откинута назад так, что обнаженное горло купается в лучах солнца. Сегодня она в хорошем настроении. Я не понимаю почему. Разве она не помнит, что случилось с Байетт? Ей что, все равно?

Может, ей все равно, а мне нет. И я не забуду об этом, пока не буду уверена, что Байетт ничего не угрожает.

— Куда ты? — спрашивает Риз, когда я встаю с постели.

— В лазарет. — Я наклоняюсь и зашнуровываю ботинки. Мы не разуваемся на ночь, чтобы не замерзнуть, но я всегда ослабляю шнуровку. — Навестить Байетт. Ты идешь?

— Нет. — Риз укладывает подбородок на край койки. — Директриса все равно не пустит тебя наверх.

Может, и так, но теперь я одна из лодочниц, и подтверждение висит у меня на поясе. Если для кого и сделают исключение, то это буду я.

— Она моя лучшая подруга. Я должна попытаться.

Секунду Риз молчит, а когда я поднимаю голову, она смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. Не злость, нет — я знаю, как она злится, — но что-то более мягкое.

— Ну не знаю, Гетти, — говорит она. — Ты уверена, что это дружба?

Я задавала себе этот вопрос. Я люблю Байетт больше всего на свете, больше себя, больше жизни, которая была у меня до Ракстера. Но я прекрасно знаю, как теплеет у меня на сердце, когда я смотрю на нее. Я знаю, как горит этот огонь: ровно, мягко, без всполохов пламени.

— Да, — говорю я. — Она мне сестра, Риз, она — часть меня.

Риз хмурится и садится, свесив ноги с кровати.

— Я понимаю, что это не мое дело, но…

— Но тебе очень хочется прокомментировать.

— Потому что это относится и ко мне, — говорит она, и я вздрагиваю от резкости ее голоса, от того, как кривятся ее губы. — Мне нравится Байетт, но со мной себя так вести не надо.

— Ты не хочешь быть моей подругой?

Риз вздыхает, как будто я ляпнула какую-то глупость, как будто я чего-то не улавливаю.

— Нет, — говорит она просто. — Не хочу.

Я не могу делать вид, что ее слова меня не задевают.

— Ага, — начинаю я, но на этом мое вдохновение заканчивается, и остается только пустота да легкое удивление — потому что как ни досадно, но я почти не удивлена. — Ладно, — заканчиваю я и направляюсь к двери. Я слышу, как Риз произносит мое имя, но не останавливаюсь, а молча дергаю дверь и выхожу в коридор.

Какая, собственно, разница? Мне нужно думать о Байетт, и потом, на Риз я уже давно поставила крест. Она слишком закрытая, напоминаю я себе, слишком холодная. Она со мной только потому, что больше у нее никого нет.

Коридор приводит меня на полуэтаж над вестибюлем; снизу долетают негромкие сонные голоса. Кто-то из девочек после завтрака вернется в постель. Иногда нам просто нечего больше делать.