Целитель - Михаил Васильевич Шелест

class="p1">После смерти царя Василия Колычев спрячется в Соловецком монастыре, но когда царь Иван организует опричнину, он призовёт настоятеля Филиппа к себе и предложит митрополичью должность. Посчитает его самым близким себе. С какого перепуга? Значит помнил по детству. Через мать Елену помнил. Может и она Ивану наставления давала, кто Ивану друг, а кто враг. Вот царь Иван и призвал Филиппа, рассчитывая на его любовь. О оно вон как обернулось.

А я? Что я могу противопоставить опричнине? Или она нужна была? Знать бы ещё, что там за опричнина такая? Война царя с боярами? За что? Как говорили в наше время — всему виной деньги. Все войны из-за денег. По моему, царю Ивану просто не хватало денег на нормальное войско, которое бояре и дворяне предоставлять не хотели или не могли. Эпидемии, голод… Не зря ведь опричники угоняли из земщины крестьян на свои земли. А не желающих менять место жительство, — уничтожали.

Такое как поощрять? А Иван Васильевич совсем голову потерял в этом кордебалете. Сам всему не голова, если голова на плечах царя-правителя такого государства, как Русь. Это тебе не герцогство Саксонское, какое-нибудь. Бр-р-р… Аж мороз по коже, как представлю Москву и её «окрестности» даже до Урала и до Балтики. А ещё Астрахань и крымский хан с Украиной, будь она неладна.

Ведь у царей не имелось «своей» армии. Как война, приходилось ждать милости от князей, бояр и дворян, что они кого-то с собой приведут. «Конно» и «оружно», блин! Многотысячное войско состояло только на процентов двадцать из боеспособных дружин, а остальное восемьдесят — крестьянский сброд, отнятый от земли и чаще всего с войны домой не возвращавшийся, даже после победы. Потому что «туда» их ещё кормили и снабжали, а обратно всяк добирался и кормился сам. А чем кормиться?, когда житные войска уже всё, что можно, собрали по обратной дороге для воевод и высшего командного состава. Небоевые потери победившего войска достигали восьмидесяти процентов численного состава.

А Россия воевала и воевала, воевала и воевала… Словно кто-то специально изводил её основной стратегический ресурс. А потом просто взяли голыми руками. Причём, поляки с запада, а англичане с севера. Ищи, кому выгодно! Тот и виновен! И что-то мне подсказывало, что в создании Иваном Васильевичем монашеского ордена поучаствовали иноземцы. Кхм! Ладно!

Я сидел, думал и вздыхал, когда наконец-то услышал топот ног в сенях и голоос дядьки, донёсшийся аж на третий этаж. Потом крикнул отец.

— Фёдор! Собирайся! Дядька Иван за нами прибыл. Царь ждёт!

— Охренеть! — подумал я. — Надо же! Царь ждёт!

К моему удивлению нас впустили в Тимофеевские ворота, расположенные рядом со Спасскими, ныне называвшиеся Фроловскими. Спасская башня, кстати, практически не отличалась от той, что я знал, только навершие было другим и часов не было и был ров перед Кремлёвской стеной, через который вёл широкий каменный мост.

Дядька крикнул привратникам Тимофеевских ворот: «Государево дело!», и онирасступились. А я подумал:

— Что так можно, да? И въезжать в Кремль на конях?

А потом догадался, что это в Спасские нельзя было въезжать, так как они считались священными, а Тимофеевские, — точно были проездными, ибо затоптан был проезд копытами изрядно.

Мы пересекли Кремль практически насквозь взяв несколько правее и миновав монастырские дворы и дворы первых бояр и царёвых братьев князей Андрея Ивановича и Юрия Ивановича. Дядька Иван как нормальный экскурсовод показывал руками то направо, то налево. Через некоторое время обогнув полностью Великокняжеский двор справа, мы въехали в него «с переду», как сказал дядька. «С заду» через Куретные ворота въезжали и въезжали повозки с рыбой, мясом, бочками и мешками. Въезжали полными и выезжали пустыми. Также туда въезжали повозки на женскую «половину» с женскими ходоками к царице. Некоторые боярыни сидели важно надувши выбеленные щёки, другие улыбались вычерненными зубами.

— И такая канитель целый день, — сказал я сам себе мысленно. — Круговорот воды в природе.

В переднем дворе тоже стояло много повозок и привязанных лошадей. Толклось много таких же, как мы, хорошо одетых, явно прибывших «к царю по делу срочно», людей. Наших лошадей приняли. С нас отряхнули снег и впустили в двухэтажное здание, где мы сбросили верхние шубы и прошли в помещение на втором этаже.

Это была широкая площадка на которой дядька нас оставил, а сам нырнул в какой-то коридор.

Через некоторое время он вернулся, идя вслед за царём Василием — бодрым стариком лет пятидесяти. Он посмотрел на моего отца и сказал:

— Помню тебя, Степан.

Потом царь посмотрел на меня.

— Вот ты какой? Иван сказывал про тебя, зело в грамоте горазд?

Я помолчал, но поняв, что от меня ждут ответа, сказал:

— Горазд, великий государь, Василий Иванович.

Так дядька научил говорить.

— Хм! Про какое-то особливое скорое письмо Иван говорил, что ты придумал. Сможешь сейчас показать?

— Смогу, великий государь Ва…

— Государя будет достаточно, — отмахнулся царь. — Не на титуле сейчас. Пошли со мной.

Царь резко развернулся и снова нырнул в низкий коридор, который вывел нас на круглую лестницу. Через неё мы попали в небольшую комнату с небольшими оконцами и раструбом из которого доносилась отчётливо слышимая речь. Рядом стоял пюпитр с бумагой, чернилами, перьями и стилами для письма.

Царь шепнул мне в ухо:

— Записывай всё, что услышишь.

Сам же, лишь быстро глянув в оконце, из тайной комнатки вышел.

— Вот это, я понимаю, работа, — подумалось мне. — Всю жизнь о такой мечтал. Сидеть на прослушке. Охренеть!

Однако встал за кафедру незамедлительно и сразу взял серебряное стило. Им легче писать быстро, не разбрызгивая чернила. А то посажу кляксу на самом важном месте, обвинят в саботаже и злом умысле.

В палате шли переговоры с представителями литовской стороны о ведущейся сейчас войне. Переговоры, судя по медленным речам, шли уже не первый час. Наши предлагали сдаться. Литовцы предлагали установить перемирие хотя бы на год.

Тут я хмыкнул, подумал, что ничего в этом мире не меняется. Мир — это время для подготовки новой войны. Я знал, что и сейчас существовала «скоропись».Это такой набор шрифтов, при котором буквы соединялись между собой и перо не отрывалось от бумаги. Наше простое письмо по сути и было скорописью. Однако я обладал стенографией, причем её разными системами: курсивной, геометральной, морфологической, фонетической.Последняя, например, нужна для фиксации слов на языке, имеющем разные смысловые тембры.

Не вникая в смысл переговоров, я