Целитель - Михаил Васильевич Шелест

Здесь боролись с грызунами, раскладывая везде корень красной белены, растения одновременно и ядовитого и лекарственного, называемого ещё «чернокорень». Однако, не затруднялись обновлением, высохших корней.

Войдя в курс дела, присмотревшись к порядкам и примелькавшись во дворце вместе с дядькой Иваном, которому многие оказывали знаки уважения, я стал появляться в местах скопления «посетителей» самостоятельно. Ходил, как и все писарчуки с тубусом на ремне через плечо и сумкой с писарчуковыми «причиндалами». Приходил и стоял, развесив уши. А потом писал. Писал всё. Как магнитофон. Способность запоминать, позволяла. А способность активизировать слуховые нейроны позволяла слышать, очень тихую речь, даже не как кошка, которая лучше всего слышит звуки в пределах от тысячи герц и выше, а как горбатые киты от двадцати герц и до десяти тысяч. Слышать ультразвук мне был ни к чему. К сожалению, у меня не было ультразвукового генератора, чтобы использовать уши как эхолокаторы, хе-хе…

Настройкой ушей я занялся тогда, когда понял, что «посетители» приловчились так тихо говорить, что и в метре от говорящих ничего слышно не было. Вот и пришлось перестраивать слух, буквально вырастив новые нейроны. Потому что постоянно ходить и слышать «шёпот звёзд» было слишком утомительно. А так… Включил дополнительный усилитель, выключил. Включил — выключил. Хе-хе…

— Как дела, сын? Справляешься с царёвым поручением? — дней через двадцать спросил отец.

— С каким именно, тятя? — уточнил я.

— С послухом.

— А-а-а… Справляюсь.

— Ты для этого ребятишек своих от работ по хозяйству освободил?

— Не освободил я, а к тем работам другие добавил. С теми работами они справляются.

— Как так? А ключник жалуется.

— Ключника гнать пора. Хотя… Не надо гнать. Я сам с ним поговорю. И онтоже со своими делами будет управляться так же скоро, как и мои ребята. А то он к тому, что они всегда делали ещё столько же добавить решил, когда они с той работой управляться стали. А моя работа и та, что он им добавил — две большие разницы. Или слушать, или в хлеву горбатиться?

— Хм! — нахмурился отец. — С ключником поговоришь? А ты ещё с ним не говорил?

— Что я, зверь какой, всем мозги вправлять?

— Мозги вправлять… Так ты им всем мозги вправил? Твоим ребятишкам и тем старостам?

— Вправил, тятя, — вздохнул я.

— И как ты это делаешь? — настороженно, наверное, чтобы я не замкнулся, спросил отец.

— А я им свой мозг отдаю.

— Как это? — удивился отец.

— А так. Передаю, всё, что хочу, чтобы они делали или могли. Грамоту, например. Ухватки боевые. Просто устои. Вон, наш староста ведь бражничал безбожно. Я поговорил с ним и всё. Как бабка пошептала…

— Бабка пошептала… — задумчиво повторил отец. — Была у нас в роду такая бабка. Заговаривала питухов, да…

Он помолчал, потом сказал.

— Не вижу я в твоих заговорах дурного. Поговори с ключником. Заелся он, так считаю. Воображать о себе много начал.

— Тогда я и с другими поговорю. Не удивляйся их переменам.

— Поговори, поговори, сынок. Ладно у тебя получается с людишками управляться. Кхм-кхм! Так и что слышно в государстве Российском?

— Переворот готовится в Казани против Шаха-Али[1].

— От кого слышал?

— От крымских посланников. Крымский хан Мехмед Гирей готовит поход на Казань, чтобы посадить на ханство брата своего Сахиб Гирея. Через два года, говорили, будут готовы.

— Кому говорили? — напрягся отец. — Здешнему послу говорили.

— Шаха-Али только посадили в Казань. Мехмед настаивал на Сахиб Герее, да. Но Василий Иванович отказался. Вот поэтому и пойдут на нас войной. Готовятся.

— Доложил царю?

— Доложил, — вздохнул я.

— Что сказал?

Я пожал плечами.

— Да так… Только хмыкнул и сказал: «Пугают!».

— Хм! Два года, говоришь? Надо готовиться.

— Возьмёшь меня на войну?

— Нас не отправят. Бельские по той стороне главные. Нас с Новгородско-Псковской стороны не сместят. Война идет с Литвой.

— Война, похоже, закончится. Литовцы на мир согласные. И это они крымского хана на Русь натравливают. Большие деньги хану платят.

— Мы тоже платим деньгу не малую, чтобы хан на Литву пошёл.

— Вот-вот… Они называют нас двумя баранами, зажариваемых на огне.

— Погоди, — нахмурился отец. — Ты крымско-татарский язык откуда знаешь?

Я пожал плечами.

— Я его не знаю, но понимаю. Я вообще многие языки понимаю. Государь тоже не поверил мне сначала, когда я принёс запись того разговора, и устроил мне экзамен. И сильно удивился, когда я пересказал то, что толмач мне наговорил.

Отец даже отстранился от меня.

— И что?

Я снова пожал плечами.

— Ничего. Сказал, что тоже был способен в языках. И сказал, чтобы на татарском языке говорить учился.

Отец только покачал головой.

На основании послухов я мы с моими «простыми писарями» стали готовить «агентурные» сообщения и складывать их в «накопительные дела». Мы не стеснялись «получать» сведения от источника «ОБС» (одна бабка сказала), излагая версии событий, почрпнутые из «исторических каналов». Ну, а как по другому? Не напишу же я сообщение от лица самого игумена Волоколамского монастыря Даниила, ученика Иосифа Волоцкого, который строил козни Максиму Греку. Сам Василий Иванович возвёл Даниила на пост игумена, а я на него донесения строчу… Но ведь не вру же. Правда, спросил меня Василий Иванович, откуда сведения. А я показал ему письма от казначея Гелаксия.

Встретились мы как-то с игуменом Даниилом во дворце. Приник я к длани его, дабы почтить сан его и принять благословение и стал он моим информатором. Он и казначей Гелаксий, его родственник, который стал отписывать мне всё то, что говорил ему игумен Даниил.

— Кхм! И как это тебе удалось! Даниила соблазнить? И, главное, чем?

— Не игумена, нет. Казначея. Ворует. Я спросил, он признался. Я пообещал никому не говорить, а он пообещал мне писать про дела монастырские. Вот и пишет.

Нахмурился Василий Иванович и долго сидел в раздумьях, а потом прямо так спросил:

— Ты колдун, мобыть?

— Не знаю я, государь. Заговоры не читаю, ворожить не ворожу, но нашими с матушкой молениями к господу нашему Иисусу Христу отца моего почитай из могилы вытянули. Все так говорят. Не мы. Совсем плох тятя был. А когда я с людьми говорю, то верю, что, как скажу, так и будет.

— Не