Неваляшка - Елена Волынцева

– Мы думали, ты скажешь, – воодушевленно подхватил Стеблюк. – Или покажешь, что вы там шьете.

– Фартучки, – вступила Трофимова.

– Я думал, трусы кружевные!

– А ты его наденешь потом или как?

– И в школу так ходить будешь?

– Духи у девок начнешь одалживать?

Странно, что они говорили почти хором, но Слава все равно слышал каждого из них. Он мог бы уйти, но тогда пришлось бы оттолкнуть кого-то или попросить подвинуться. Вряд ли его стали бы бить посерьезке, но треснуть пару раз могли. Или футболку порвать.

Слава закатил глаза.

– А те, кто на баскетбол ходят, потом так и шастают по школе в майках и с мячами? Так, по-вашему?

– Он еще и умничает, – констатировал Стеблюк. – После того как чуть нас под статью не подвел. И начал с девками ножницами махать! – тут же добавил он, потому что подведение под статью звучало излишне круто, а Славу-плохого-парня не стали бы вот так зажимать у стенки.

– И директору новому стучит, – добавил Ванчес. – Крыса.

– Да когда я стучал?..

– А кто еще? Он приходит к нам домой, типа с родителями познакомиться, и вот какая крыса его надоумила? Понятно же!

– Да не стал бы я…

Слава растерялся, а такого толпа не прощала, даже такая камерная толпа. Стеблюк схватился за ремешок его сумки, рванул его в сторону и вниз, так что та полетела на пол. Сам Слава мотнулся за ней и с трудом удержался на ногах. Ванчес наступил на лежащую на полу сумку и, бездумно улыбаясь, повертел на ней ступней, чтобы запачкать посильнее. За всеми этими спинами, кажется, что-то взвизгнула Соня, но Слава не расслышал: гул голосов начинал сливаться, фразы щедро разбавлялись матюками. Если все-таки побьют, важно, чтобы по лицу не попали, а то мать привяжется дома и не отстанет.

– Одни проблемы от тебя!

– Горячев самый умный, типа?

– Ты чего молчишь-то? Сказать нечего?

– Да просто что бы я ни сказал… – Слава пожал плечами.

– Заткнулся быстро!

Что и требовалось доказать. Если подумать, от него и правда одни проблемы – у того же Ванчеса точно. Другое дело, что они и не заговорили бы об этом, да и вообще не начали бы так на все это смотреть, если бы не труд с девочками. Если бы не чертов фартук, который даже не нужен ему был! Ему нужна была юбка, и, если бы Славу избили из-за нее, было бы нормально и почти частью истории, но вот быть побитым за фартук…

От них пахло потом, одеколоном и духами – потому что духи Трофимовой были способны перекрыть штук пять мужских дезодорантов. Слава бегал глазами от одного к другому, пытаясь сообразить, кто ударит первым. Щербатый оскал Ванчеса, орущий Стеблюк – капли его слюны на щеках, не вытирайся только, – потемневшие глаза Дрона, прищур Глинских. Скорее бы уже, что ли. Ощущение, что они полчаса так стоят.

– Кто не разойдется за две минуты, будет объяснять мне, что происходит. Возможно, письменно и не только мне.

Слава сначала и на директора посмотрел собранно и затравленно. Он быстро попытался изменить выражение на «ничего особенного не происходит», но было уже поздно. Народ тут же рассосался – Стеблюк успел демонстративно обернуться, замечая, что Пижон остается с ним разговаривать. Минута – и они с Пижоном стоят в коридоре вдвоем, если не считать играющих у окна в резиночку пятиклашек. Пятиклашки, наверное, продолжат играть в резиночку, даже если начнется ядерная война.

– Пойдем поговорим? – кивнул ему Пижон. По-директорски кивнул, так что и не возразишь особо.

Слава как мог невозмутимо поднял и отряхнул сумку.

В кабинете Пижон снова предложил ему кофе. Это уже традицией становилось или действительно подкупал?

– Как ты? – спросил Пижон, передавая ему кружку.

– Хорошо, – удивился Слава. – А что?

– Что они от тебя хотели, Слав?

– Да ничего. Разговаривали просто.

– Серьезно?

– Ага. Баскетбол обсуждали.

Пижон пригубил свой кофе, глядя на Славу исподлобья. Захотелось уйти, но допить кофе тоже хотелось.

Даже мать Ванчеса была крупнее Пижона, а про отца и говорить нечего. А еще Ванчес или Булка по сравнению с ними – гении, а Стеблюк – вежливый и покладистый молодой человек. Отец Ванчеса однажды родительское собрание сорвал – и его перестали звать, потому что училки его боялись. Да что там училки – Аникина тоже побаивалась. А Пижон зачем-то домой к таким притащился.

– Можно тебя попросить?

– О чем?

Пижон вздохнул, снова мрачно глянул на Славу из-за керамической кружки.

– Не ври так откровенно. Можешь просто сказать, что не хочешь обсуждать что-то, но вот это «просто разговаривали» слушать противно.

Слава хлебнул столько кофе, сколько вообще влезло. Чуть не подавился, но тут же отхлебнул еще, чтобы допить поскорее.

– Тогда я тоже попрошу: не лезьте не в свое дело. Ни ко мне, ни к родителям Ванчеса, никуда. – С силой поставил кружку на стол.

Хотелось зажмуриться: сейчас вот он точно заслужил, чтобы его треснули. Слава и сам не понимал, зачем нарывается. Может, это было как слушать грустные песни, когда тебе и так хреново. Или он хотел, чтобы что-то раскалилось и взорвалось, или выросло до предела и распалось, или раздулось и разорвало оболочку, и тогда наконец-то старое сломалось бы, а новое могло бы вырасти нормальным. Но ничего такого не произошло; Пижон молчал.

– Но за кофе, конечно, спасибо, – выплюнул Слава.

Пижон молча кивнул.

Домой не хотелось: Даша в ванной немым (буквально) укором, потом придет мать – и укор станет произнесенным. Он перетечет в обвинения, потом в извинения, потом в тихую грусть, а дальше можно снова упрекнуть в чем-то, и так по кругу. Лучше уж в подвале отсидеться.

На хорошей лавке целовались одиннадцатиклассники, так что Славе пришлось лезть на ту, у которой шаталась ножка. Прямо напротив парочки, как в кино. Парень оторвался от девушки, они со Славой помусолили друг друга взглядами, и одиннадцатиклассник, пожав плечами, снова полез к девушке. А в прошлом году на Славу еще фыркали: «Свали отсюда, мелочь».

Их сплетенные тела были похожи на парящее в морской глубине существо – может, из Лавкрафта что-то. Он видел иногда, как превращались в такие штуки Дашины подруги со своими парнями. Думал: неужели Даша тоже вот так вот хочет со своим Никитой? Наверное, изнутри это ощущалось по-другому. Слава пробовал пару раз, но неизменно ощущал себя частью какого-то осьминога в соленой морской слизи. Даша говорила: «Поймешь попозже, а в твоем возрасте это всегда противно и стыдно». Но Славе стыдно не было – ни смотреть, ни самому обжиматься. Куда стыднее