Дикие - Рори Пауэр

ГЕТТИ

Япросыпаюсь с головной болью. В висках стучит, за сросшимися веками колет. Я хватаюсь за край кровати и жду приступа. С самого первого случая все они начинались с такой же боли, за которой следовало нечто еще более мучительное. В последний раз горло у меня забилось мокрой паутиной, такой плотной, что я не могла вдохнуть, и кровавой, словно ее вырвали у меня из желудка.

Головная боль вроде этой может означать, что приближается новый приступ. Или, как сказала бы Байетт, что у меня просто болит голова.

Наверху скрипит койка Риз, и я вспоминаю подробности прошлой ночи. Голос Уэлч, разговор по рации. Иголку с ниткой, надежно спрятанные в моем кармане. Байетт где-то в доме. И если я не найду ее сегодня днем, я найду ее ночью. Перелезу через забор между полуночью и рассветом. Вместе с Риз мы проследим за Уэлч до дома Харкеров и найдем Байетт. И она будет жива.

— Лежать и молчать, конечно, здорово, — раздается сверху голос Риз, — но завтракать-то мы когда пойдем?

В дни, когда поставок нет, обеды проходят спокойно, почти дисциплинированно. Все хорошее быстро разбирают в первый день после вылазки. Остается то, что никто не захотел. Большинство девочек ждут в вестибюле, но от каждой маленькой группы отделяется по одному делегату, и мы отправляемся в южный коридор, на кухню, где Уэлч выдает нам еду и бутылки с водой, которые мы разделим с остальными.

Получать еду всегда было моей обязанностью. Байетт говорила, что мне сочувствуют больше всего, а значит, я смогу выбирать куски получше. Риз побаивались, и в дни поставок это было нам на руку, но сегодняшняя игра называется жалостью, и я в ней — козырная карта.

Я оставляю Риз в вестибюле и иду за Кэт в южное крыло. На углу, где коридор поворачивает влево, расположен кабинет директрисы — одно из немногих мест, куда нам до сих пор запрещено входить. Я была там всего дважды: в свой первый день в Ракстере и в следующем семестре, когда меня отчитали за болтовню во время собрания.

Может, здесь они держат Байетт, думаю я. Я кладу руку на задвижку, не успевая сообразить, что делаю это средь бела дня в присутствии Кэт.

Я отстраняюсь от двери и поспешно догоняю ее. Она улыбается, не спрашивая, как я себя чувствую и какого черта творю, и я благодарна ей за это. После символического завтрака я обойду здание с другой стороны и загляну в окна кабинета директрисы. И продолжу поиски, если не найду там того, что ищу.

Вместе с Кэт мы поворачиваем за угол и заходим в кухню с ее стеклянной крышей и черно-белым кафелем. Когда я была здесь в последний раз, Байетт лежала на полу и рассыпалась на части. Когда я была здесь в последний раз, мой мир рухнул.

Хватит, говорю я себе. Я делаю все, что в моих силах. Скоро я ее верну.

Несколько человек уже стоят в кухне и ждут Уэлч с ключами от кладовой, где хранится еда. Я страшусь того момента, когда придется посмотреть ей в глаза, но ведь она не может знать, что я подслушала ее ночью.

— Привет, — говорит Эмми. Ее макушка едва доходит мне до плеча, у нее гладкие, еще по-детски тонкие волосы. После недавнего приступа она бегала по потолку в восторге от того, что стала как все, хотя и выкашляла из себя несколько лишних зубов, но сегодня она ведет себя подчеркнуто серьезно. Еще бы: она здесь по поручению Лэндри и, наверное, чуть не лопается от гордости представлять девушку с вершины того, что осталось от ракстерской иерархии.

— Я просто хотела сказать, надеюсь, что ты в порядке. После того что случилось с Байетт.

— Спасибо, — произношу я в надежде, что это всё, но она продолжает:

— Мы молимся о ее выздоровлении. — Эмми в точности копирует изысканность формулировки и осторожную дипломатичность Лэндри.

— Уверена, она вам признательна, — говорю я, закатывая глаз. Головная боль не унимается, только притупилась до постоянной назойливой пульсации. Я к ней привыкла, но это не значит, что я предпочла бы тишине Эмми, которая играет в Лэндри.

Раздаются шаги, и наше внимание обращается на дверь. Наконец в кухню спешно входит Уэлч, на ходу снимая с пояса связку ключей. Где она была? С Байетт? Она выглядит в точности как вчера; по ней не скажешь, что она что-то скрывает. Но после того, что произошло на причале, я поняла, что внешность обманчива.

— Простите, — говорит она, когда мы окружаем ее. В уголке ее рта желтоватая, пахнущая чем-то кислым корочка. Наверное, от одной из язв, которыми их с директрисой наградила токс. — Были небольшие проблемы. Ну что, кто первый?