Совок-17 - Вадим Агарев

– Не надо ничего! – покачал он головой, – Всё необходимое мне мать еще тогда принесла.

– Как знаешь! – легко согласился я. – Тогда завтра, когда следак к тебе придёт, ты уж, пожалуйста, хвостом не крути. Очень я надеюсь, Витя, что всё здесь изложенное, – я накрыл ладонью папку с шабашовской писаниной. – Что всё это ты написал не от балды и не ради глупой шутки! Чтобы на последок лишний раз ментов впустую погонять.

Он чуть заметно кивнул. Потом спросил уже тише:

– Мать из гадюшника заберёшь?

Я посмотрел на него. Вот он, последний и, быть может, единственный человеческий признак в этом звере. Не раскаяние, не жалость к убиенным. И даже не страх перед судом. Его мать. Маленькая и слишком рано состарившаяся для своих лет. Со следом от верёвки на шее и с враждебным бараком за спиной.

– Заберу, не переживай. Сказал же уже тебе! Этот вопрос я бы и без твоих признаний порешал! Уже порешал…

Благодарности в его взгляде не было. Впрочем, мне её и не надо. Благодарность от такого злыдня – штука не шибко приятная и липкая. В самом плохом смысле этого слова.

Я поднялся из-за стола и постучал в дверь.

Обратно в прокуратуру я ехал уже не с давешними эфемерными догадками. С которыми и заявился в СИЗО. Сейчас в моей папке лежало бумажное подтверждение того, что кровавая деятельность Шабашова местный счетом не ограничивается. Для прокурора, а, тем более, для суда, витины каракули пока еще филькина грамота и не более того. Но для нормального опера и даже для следака прокуратуры, это вполне рабочая фактура.

Колычев, как и обещался, ждал меня в своём кабинете. Вид у него был такой, какой бывает у нормального следователя после удачной половины рабочего дня. И такой, когда вторая половина этого дня обещает испортить впечатление о первой.

– Ну? – поднял он голову.

Я положил папку на стол.

– Похоже, что не зря съездил. И вот еще, что, Владимир Васильевич, думаю я, что заберут у вас это дело! В Москву заберут!

Приняв от меня стопку исписанных листов, товарищ Колычев взял тот, что был сверху. И быстро пробежал по нему глазами. На втором листе он снял очки. На третьем тихо выругался:

– Вот же сука!

По всему судя, у товарища Колычева это уже становилось формой положительной оценки наработанного мной материала.

– Это, само собой, никакого процессуального веса не имеет… – осторожно прокомментировал я свою добычу. – Черновик пока что. Там местами непонятная мне каша. Но на мой предвзятый взгляд опера, всё-таки похоже на правду. Надо будет всё это очень серьёзно проверять.

– Проверять, – находясь в глубокой задумчивости, повторил младший советник юстиции. – Оно ежу понятно, что проверять! Тут теперь не просто проверять, тут всю округу на уши ставить придётся! И соседей тоже.

– Только аккуратно надо бы… – не удержался я, – Если чухнут раньше времени, то нас с вами со всем говном и моими форменными ботинками сожрут!

Он посмотрел на меня поверх очков.

– От, молодец! От, спасибо тебе, Корнеев! А то бы я без тебя не догадался! Ты действительно думаешь, что я собирался завтра же на площади об этих шабашовских откровениях объявить? О том, что мы нашли серийного маньяка межобластного значения?! И попросить трудящихся сохранять спокойствие?

– Ну, тогда хорошо, что я успел вас предупредить! – с самым серьёзным видом склонил я голову.

– Ты не наглей, Корнеев! – беззлобно предостерёг меня прокурорский. – Оно еще неизвестно, как всё это повернётся! Для нас с тобой…

Колычев снова уткнулся в листы. На этот раз читал внимательно. Уже не как человек, которому принесли пренеприятнейшую сенсацию. Пренеприятнейшую для всего правоохранительного мира. А как профессионал, который уже видит перед собой огромную гору работы. Запросы, поручения, проверки, выезды в дальние еб#еня. А еще экспертизы, экспертизы, экспертизы… Перелопачивание старых дел и змеиношипящее взаимодействие с прокуратурами соседних областей. Недовольство больших иноземных начальников и неизбежный вой тех, кому теперь придётся объясняться, почему они столько лет держали в шкафах детские скелеты. Или хуже того, если они кого-то из советских граждан уже отправили на небеса за грехи нашего Витюши.

– Значит, так, – наконец подвёл итог Колычев. – Сегодня это дерьмо никуда отсюда не выходит! Вообще! Ни вашему Тютюннику, ни кому-то из моих. Поняли меня?

– Понял.

– Завтра утром пойдём к правде через область. Официально, но тихо и очень аккуратно. Строго и скупо. По фабуле. Возраст, место, способ и примерные даты. Без слова «серия» в самых первых бумагах. Не надо пугать наш курятник раньше времени.

– Согласен! – лаконично смирился я со здравым решением следака.

– А там уже без шума поднимем старые дела у соседей. Если совпадёт хоть один эпизод, тогда уже будем думать, как это всё соединять. Ну, а, если там кто-то уже осуждён…

Он не договорил. И правильно, что не договорил. Некоторые вещи боязливым товарищам-непопаданцам лучше не произносить вслух раньше времени. В отличие от меня…

– Если там кто-то уже осуждён, – закончил я за него, – Тогда мы с вами, товарищ Колычев, пребываем накануне большого шухера! Если хоть один невиновный советский гражданин уже осужден за витины шалости, будет большая неприятность. И самое обидное, что обосравшиеся коллеги в своих бедах виновным сочтут не Шабашова, а нас с вами!

– Неприятность? – Колычев усмехнулся одними губами. – Ты, Корнеев, иногда умеешь выражаться по-детски невинно. Это будет не неприятность. Это будет такой пожар, что половина начальства начнёт тушить его собственными штанами.

– Значит, сперва надо понять, есть ли что тушить.

– Вот этим и займёмся.

Он снова посмотрел на папку, потом на меня. Вид у него был уже не усталый, а настороженный. Как у человека, который только что понял, что держит в руках не удачу, а бикфордов шнур.

– Иди, Сергей, – тихо произнёс Колычев. – На сегодня хватит. Завтра с утра начнём разбираться. Только смотри, больше никому ни слова. Пока не поймём, что у нас в руках.

– Понял, Владимир Васильевич.

Я вышел из прокуратуры уже вечером. Солнце, которое утром так старательно изображало хорошую погоду, к этому времени куда-то делось. На город снова наползла обычная осенняя серость. Я сел в машину и пару минут просто сидел, не заводя двигатель.

В папке у Колычева лежали новые листы. В тюрьме сидел Шабашов, который начал расползаться по карте Поволжья. И где-то в соседних областях теперь, возможно, лежали дурно пахнущие дела. К которым ещё предстояло подступиться