Палач - Евгений Бабарыкин

Так мы и вошли в город: я уже орал «Когда весна придет, не знаю» в полный голос, а Рыжая все время порывалась пойти в пляс и радостно лаяла от избытка чувств. Жаль только, что кроме этой песни я других почти не знаю.

Лисинск от камнепада пострадал сильнее, чем Уральск. К тому же та часть, в которую мы вошли, и центр города пострадали больше, чем остальные районы. На главной городской площади, которую мы обогнули по параллельным улицам, и которую я видел только между домами, лежали завалы метеоритов, а многие дома просто обрушились, вывернув на улицу пустоту квартир.

Потом пошли незаселенные районы и потянулись сначала огороды, а затем и жилые дома. Тут много людей обосновалось в частном секторе, чего почти не было у нас в Уральске. Впрочем, по количеству белья, висевшего во дворах на веревках, можно сделать вывод, что один дом занимали две-три семьи. Конечно, в целях экономии. Люди опять пришли к тому, что вместе выжить проще.

Вообще, несмотря на то, что людей тут уцелело намного меньше, чем в Уральске, жители вели себя свободнее, чем у нас. Как только мы приблизились к жилым районам, я бросил петь. Местные выходили из домов и откровенно пялились на меня. Я и сам разглядывал лисинцев во все глаза.

И опять, все, как у нас. Неулыбчивые мужчины с тяжелыми руками, висящими вдоль тела; измученные женщины в каких-то неаккуратных мешковатых темных одеждах; и ребятишки, такие же замызганные, как взрослые, но пока еще любопытные.

И у всех на лицах плохо скрываемая радость и облегчение. И удивление при виде Рыжей. Правда, многие опять начинали хмуриться, как только видели, что ружье по-прежнему висит у меня на плече. Видимо, ни направленные на меня оружейные стволы, ни сами братья не внушали им особого доверия. Да, как это ни прискорбно, но сегодня их ждет разочарование. И надеюсь, что не одно.

Настоящий центр города переместился у лисинцев в относительно новый, судя по пятиэтажкам, микрорайон. Шесть домов, выстроенных по три друг напротив друга, образовывали что-то вроде очень широкого двора с центральной улицей посередине. Понятно, что по дороге никто уже десять лет не ездил. Местные жители расчистили небольшой пятачок асфальта в центре, и получилась площадь – место общего сбора. Остальное пространство, кроме асфальтированных пешеходных дорожек, как и у нас в Уральске, было распахано под огороды.

Мне очень понравилось, что кроме площади нетронутым оказался еще один клочок земли – детская площадка с трогательными лесенками, качелями и странными загогулинами, торчащими из земли и изображающими цветок. Краска на железяках выгорела от времени и облупилась, но все равно площадка выделялась ярким пятном. Жаль только, что горку смяло огромной гранитной черной глыбой – она так и осталась там лежать, подмяв под себя расплющенную жесть.

Чем ближе мы подходили к площади, тем внушительнее становилась провожающая нас толпа. Мои охранники приободрились и весело переговаривались с заинтересованными зрителями, подбадривавшими их и поздравлявшими с удачей. Со мной никто не заговаривал – той же Рыжей доставалось больше внимания. Ну, это понятно. Чего с жертвой разговаривать? Ведь я уже почти труп. Чем больше становилась толпа, тем меньше внимания обращали на то, что я по-прежнему вооружен.

Но я не обольщаюсь. Те, кому положено, все поймут и оценят правильно.

Мы дошли до пятиэтажек. Какая-то старуха в накинутом на плечи ярко-желтом целлофановом плаще, ковыряющаяся в огороде, подняла голову при моем появлении и несколько секунд вглядывалась мне в лицо.

– Что, попался, грешник?! Скоро тебе гореть в геенне огненной! – заорала она вдруг, когда мы проходили мимо. – И собака твоя там же будет, дьявольское отродье!

Настроение толпы враз изменилось. Круг возбужденных лиц придвинулся ближе, мне что-то кричали в лицо, но я уже не мог разобрать отдельные слова. Потом сиплый мужик с голосом, странно выделяющимся из общего гула, заорал, тыча в меня пальцем:

– Жертва! Жертва!

Толпа подхватила крик. Уже кто-то чуть не ткнул мне в лицо растопыренными пальцами, кто-то пытается схватить меня за рукав куртки… Рыжая скалится и уже не взлаивает коротко и недовольно, а рычит, перейдя на очень низкие частоты, так что я не слышу, а скорее ощущаю рукой, когда касаюсь ее головы, что в горле у нее клокочет.

Но трогать я себя не дам. Охранников давно оттеснили, я сорвал с плеча дробовик и передернул цевье на дуле, досылая патрон. Тут же, перекрывая скандирование толпы, раздается истошный крик: Рыжая молниеносным ударом прокусила кому-то особо настырному руку. Кажется, не только прокусила, но еще и сломала кисть – я слышал хруст костей. Не знаю, как тут у них с врачами, а у нас в Уральске человек наверняка превратился бы в калеку – грамотных костоправов просто нет.

Кое-как, крутясь во все стороны и отбивая тянущиеся ко мне руки, я дошел до площади. Или, что вернее, мне дали дойти. Тут ко мне протиснулись братья, и Ромка прицелился в меня из винтовки, а Пашка начал орать, разгоняя толпу:

– Пошли вон! Отошли, быстро! Разойдитесь!

Ромка закричал мне, перекрикивая общий гам:

– Убери оружие!

Я послушно закинул дробовик за спину.

Не знаю, сколько все это продолжалось, для меня время тянулось очень долго. От криков и агрессии я тоже начал нервничать и уже готов был угостить кого-нибудь зарядом свинца.

Вдруг совершенно неожиданно для меня шум стал спадать. Я завертел головой, но из-за окружающей меня толпы ничего не смог увидеть. Все разъяснилось минутой позже. Не знаю, откуда они появились и как долго наблюдали за происходящим на площади. Один за другим крикуны смолкали, поворачивали головы в сторону одной из пятиэтажек и расступались.

По широкому коридору ко мне двинулись пятеро мужиков. Судя по защитного цвета одежде и подходящей для прогулок по лесу обуви, эти ребята часто выходят за городскую черту. А «калашниковы» в руках не оставляли сомнений, что это охотники на людей. Правда, в Лисинске их целомудренно называют «охрана». На головы у всех были натянуты черные вязаные шапочки или капюшоны курток, но я уверен, что все они побриты налысо или под очень короткий ежик.

Эти парни совсем не были похожи на братьев, что привели меня сюда. Кряжистые, с толстыми руками, здоровяки с мрачными лицами, на которых читалась привычка к постоянной опасности. Со временем такими предстоит стать и Роману с Павлом, если доживут, конечно.

Мужики приблизились с наставленными мне в лицо дулами автоматов.

– Сидельниковы, почему он с оружием? – спросил старший из них, по всей видимости, командир отряда. У него единственного не было автомата – только два таких же, как у меня, армейских «Грача», засунутых в кобуры на поясе. У него был жесткий взгляд человека, привыкшего, что его команды выполняют все и всегда.

Мои провожатые начали что-то мычать, но это не удовлетворило строгого командира.

– Я не слышу! Роман, давай ты!

– Он отказался сдать ружье, и мы…