Русь. Строительство империи 4 - Виктор Гросов

Он весело смеется. Ратибор кивает и уходит за ребятами. Добрыня смотрит на меня, будто понять пытается, что я задумал. А я стою, кинжал Веславы в руках кручу и думаю: если тоннель существует, то я этого Рогволода голыми руками удавлю. И Веславу вытащу. А если нет? Ведь неспроста Вежа без моего прямого призыва выдала этц информациб?

Снаружи завывает ветер, шатер трясет. Лазутчиков в итоге я отправил. Они скоро вернутся.

Утро пришло сырое, с туманом. Я стою у шатра, смотрю на Полоцк вдали — его стены торчат из дымки, будто зубы гнилые. Лазутчики вернулись ночью, шепнули: тоннель есть, узкий, воняет тухлятиной, но пройти можно.

Теперь надо Рогволода с толку сбить, чтоб он Веславу не тронул, а я пока внутрь пролезу. Штурм с катапультами — верный провал затеи, а мне Веслава живая нужна, а не в виде похоронного подарка.

Вызываю Такшоня с Добрыней, те притопали быстро. Объясняю им задумку — без лишних слов, по-простому.

— Такшонь, бери своих венгров, иди к западным воротам, — говорю я, тыча пальцем в карту на шкуре. — Шумите, копьями махайте, стройте там херабору какую-нибудь, будто укрепления. Но без катапульт. Чтобы выглядело грозно, но в бой не лезь.

— Это что скоморошью забаву играть? — Такшонь скалится. — Мои ребята добычу хотят.

— Добычу свою в Полоцке возьмешь, когда я его открою, — отрезал я.

Он хмыкает, но кивает. Поворачиваюсь к Добрыне.

— А ты, брат, с ополченцами на юг иди. Маршируйте туда-сюда, стройтесь, будто атаку готовите. Пусть Рогволод голову ломает, куда я ударю. Главное — стены не трогайте, Веславу спугнем.

— Не сложно. Сделаем, — Добрыня кивает, теребонькая бороду. — А ты сам что?

— Я ночью полезу, — бурчу я, не вдаваясь в детали. — Вы мне время дайте, чтоб этот гад отвлекся.

Добрыня долго на меня смотрит, будто вынюхивает подвох. Знает, что я упрямый. Такшонь смеется. Вот поражаюсь его беззаботности.

— Ну, княже, ты затейник! Ладно, пошумлю я у ворот. Только если они с перепугу обделаются, я не виноват.

— Идите, время теряем, — откликнулся я.

Они ушли, а я смотрю на карту. Полоцк, как крепкий орех — снаружи не расколешь, а внутри, может, и гниль найдется. Главное — Рогволода обмануть, чтобы он силы свои распылил, а Веславу не тронул.

К полудню все закрутилось. Такшонь со своими венграми у западных ворот устроил цирк — орут, мечами стучат, какие-то бревна таскают, будто частокол лепят. Его конники скачут вокруг, пыль поднимают. Со стен Полоцка трубы загудели, видать, Рогволод засуетился. Добрыня с ополченцами на юге тоже не подкачал — выстроил их в три ряда, щитами гремят и топают. А ополченцы-то — половина вчера с сохой ходила, но с виду грозно так смотрят.

Я с холма смотрю на исполнение своей задумки. На стенах Полоцка движуха пошла: лучники бегают, стража суетится, Рогволод, поди, голову чешет — откуда ждать удара? А удара-то нет, ха! Пусть помучается. Главное — Веславу не тронул. Если он ее на стену вытащит или еще какую пакость удумает, придется сжечь город дотла. Но пока вроде тихо — ни криков, ни ее силуэта на башне. Может, и выйдет моя хитрость.

К вечеру лазутчики вернулись, рожи чумазые, но довольные. Один, худой, с бороденкой клочковатой, докладывает:

— Тоннель тот — правда, княже. Узкий, воняет, как в выгребной яме, но пролезть можно. В кузницу выходит, там подвал старый, досками завален. Кузнецы, видать, не знают даже. Мы через подпол смотрели на них. Все без обмана. Тайный проход действует.

— Сколько там кузнецов?

— Трое, — отвечает он. — Два молодых, один старый, с бородой седой. Дрыхнут сейчас, горн потух.

— Отлично, — киваю я. — Ночью пойдем. Готовьтесь. И тихо, чтоб мышь не пискнула.

Он кивает и уходит. Я сажусь, выдыхаю. Тоннель — это шанс. Если ночью проберусь, Рогволода прижму к ногтю, а Веславу вытащу.

А если засада? А если кузнецы проснутся и шум поднимут? А если Рогволод Веславу уже прикончил? Нет, не думаю об этом. Она жива. Иначе бы Вежа не давала бы мне такую жирную подсказку в виде тоннеля. Но сам факт этого «рояля» меня напрягает. Тут явно что-то не чисто.

Снаружи гудит лагерь — венгры Такшоня орут песни, Добрыня орет на ополченцев, чтоб строй держали. Я ухмыляюсь: спектакль удался.

Сижу, топор точу. Камень по лезвию скрежещет, искры мелкие летят.

Ночь накрыла Полоцк, как черный плащ — ни луны, ни звезд, только ветер воет. Я стою у входа в тоннель, в лесу за старым дубом. Дерево здоровое, кора обожженная, будто молния в него когда-то шарахнула. Внизу дыра — узкая, воняет, аж нос воротит. Ратибор рядом, рожа спокойная, как у монаха, а за ним пятеро лазутчиков — шустрые ребята, с ножами да веревками. Дружина осталась в лагере, Такшонь с Добрыней спектаклем руководят, а я тут, в этой щели.

— Готовы? — бурчу я, топор за пояс затыкая. — И тихо. Один звук — и хана нам.

— Пройдем, княже, — Ратибор кивает, глаза блестят в темноте. — Духи путь стерегут.

— Ох уж твои духи, — фыркаю я под улыбки своих лазутчиков.

Я спускаюсь первым, ноги скользят по глине, вонь такая, что глаза слезятся. Тоннель тесный, плечи цепляют стены, бронька скрипит. За мной Ратибор, потом остальные — слышу, как дышат и пыхтят. Мы ползем долго, минут двадцать, пока впереди не забрезжил тусклый свет. Подвал кузницы. Выбираюсь, оглядываюсь — доски гнилые, рухлядь какая-то, и три силуэта у стены. Кузнецы, спят. Храпят, как кабаны. Один седой, двое молодых, горн рядом потухший, угли едва тлеют.

— Бери их, — шепчу Ратибору. — Тихо, ножи к горлу, но не убивайте.

Он кивает, машет ребятам. Лазутчики подбираются к кузнецам. Секунда — и те просыпаются, глаза круглые, но рты заткнуты тряпками, ножи у шеи. Седой дернулся было, но Ратибор шикнул и тот затих. Я подхожу, золото из кошеля достаю — горсть монет из Берёзовки.

— Слушайте, мужики, — шепчу я. — Это вам. Берите и валите через тоннель в лес. Второй вариант вам не понравится. Ясно?

Седой кивает, молодые тоже моргают. Мы отпускаем их и они лезут в дыру, только пятки мелькают. Один лазутчик за ними — проследить, чтобы пошли назад. Я выдыхаю. Пока тихо, а это уже полдела.

— Слух пускаем, — говорю Ратибору. — Пусть город шумит оттого, что кто-то предал Рогволода. Хаос нам в помощь.

Он кивает, двое лазутчиков шмыгают в темные углы кузницы, а потом на улицу — шептать. Я стою, прислушиваюсь. Снаружи гул — Такшонь, гад, вовремя начал. Слышу, как с юга