Всадники ниоткуда - Александр Иванович Абрамов

– Мое мнение вы уже слышали. А кроме того, площадь голубого свечения все же не столь велика, чтобы построить на ней два таких города, как Нью-Йорк и Париж.

КОММЕНТАРИИ ЗЕРНОВА. Адмирал передергивает. Имеется в виду не постройка, а воспроизведение зрительных образов, какие пришельцам удалось записать. Как в монтажной съемочной группе. Что-то отбирается, просматривается и подгоняется. А нашим ребятам и Мартину просто повезло: пустили в монтажную с «черного хода».

Так мы коротали часы по дороге в Уманак, самой удивительной дороге в мире. Нет таких машин, чтобы создать столь идеальную плоскость. Но вездеход все-таки стал. Отказала гусеница или что-то заело в моторе, Вано не объяснил. Только буркнул: «Говорил – наплачемся». Прошел час, давно уже ушел вперед и наш коллега-вездеход, и его санный хвост, а мы все чинились. Впрочем, никто не винил Вано и не плакал. Лишь я шагал как неприкаянный, всем мешая. Ирина писала корреспонденцию для «Советской женщины», Толька вычерчивал какие-то одному ему понятные карты воздушных течений, обусловленных потеплением, Зернов, как он сам признался, готовил материал для научной работы – может быть, для новой диссертации.

– Второй докторской? – удивился я. – Зачем?

– Почему докторской? Кандидатской, конечно.

Я подумал, что он шутит.

– Очередной розыгрыш?

Он посмотрел на меня с сожалением: хороший педагог всегда жалеет болванов.

– Моя наука, – терпеливо пояснил он, – отвергнута настоящим, а будущего ждать долго. Не доживу.

Я все еще не понимал:

– Почему? Пройдет зима, другая – в Заполярье снег опять смерзнется. А там и лед.

– Процесс льдообразования, – перебил он меня, – знаком каждому школьнику. А меня интересует тысячелетний материковый лед. Скажешь, будут похолодания – и он образуется? Будут. За последние полмиллиона лет было по меньшей мере три таких ледяных нашествия, последнее – двадцать тысяч лет назад. Ждать следующего прикажешь? И откуда ждать? На отклонение земной оси надеяться не приходится. Нет, голубок, тут финти не верти, а специальность менять придется.

– На какую?

Он засмеялся:

– Далеко от «всадников» не уйду. Скажешь: мало экспериментального, много гипотетического? Много. Но, как говорят кибернетики, почти для всех задач можно найти почти оптимальное решение. – Взгляд его постепенно скучнел, даже добрые преподаватели устают с почемучками. – Ты бы пошел поснимал что-нибудь. Твоя специальность еще котируется.

Я вышел с камерой. Что там снимать, кроме последнего льда на Земле?.. Но все-таки вышел. Вано с предохранительным щитком на лице сваривал лопнувшие звенья гусеницы. Сноп белых искр даже не позволял ему помешать. Я посмотрел назад, вперед и вдруг заинтересовался. Примерно на расстоянии километра перед нами посреди безупречного ледяного шоссе торчало что-то большое и ярко-красное, похожее на поджавшего ноги мамонта, если бы здесь водились мамонты, да еще с такой красной шкурой. А может быть, рыжий цвет издали, подсвеченный висящим у горизонта солнцем, приобретает для глаза такую окраску? Может быть, это был попросту очень крупный ярко-рыжий олень?

Я все же рискнул подойти к Вано.

– Будь другом, генацвале, посмотри на дорогу.

Он посмотрел.

– А на что смотреть? На рыжий камень?

– Он не рыжий, а красный.

– Здесь все камни красные.

– А почему посреди дороги?

– Не посреди, а сбоку. Когда лед срезали, камень оставили.

– Сюда ехали, его не было.

Вано посмотрел дольше и внимательнее.

– Может, и не было. Поедем – увидим.

Издали камень казался неподвижным, и чем больше я смотрел на него, тем больше он походил именно на камень, а не на притаившегося зверя. Я еще со школьной скамьи знал, что в Гренландии крупного зверя нет. Олень? А чем будет питаться олень на глетчерном леднике, да еще наполовину срезанном?

Вано снова занялся своей сваркой, не обращая больше внимания ни на меня, ни на камень. Я решил подойти ближе. Какая-то смутная догадка таилась в сознании – я еще не мог сказать точно какая, но что-то подсказывало мне: иди, не прогадаешь. И я пошел. Сначала камень или притихший зверь не вызывали никаких ассоциаций, но я все силился что-то вспомнить. Бывает так, что забудешь что-то очень знакомое, мучительно пытаешься вспомнить и не можешь. Я все шел и оглядывался. Узнаю или нет? Вспомню или нет? И когда красный зверь вырос перед глазами и совсем перестал быть камнем, я увидел, что это не зверь. Я вспомнил и узнал.

Передо мной почти поперек ледяной дороги стояла пурпурная «Харьковчанка», наш знаменитый антарктический снегоход. И самым удивительным и, пожалуй, самым страшным оказалось то, что это был именно наш снегоход, с продавленным передним стеклом и новеньким снеговым зацепом на гусенице. Именно та «Харьковчанка», на которой мы ушли на поиски розовых облаков и которая провалилась в трещину, а потом раздвоилась.

Я впервые по-настоящему испугался. Что это – гипнотрюк или снова их проклятая реальность? Осторожно, вернее, настороженно обошел машину: все было воспроизведено с привычной стереотипной точностью. Металл и на ощупь был металлом, трещины на промятом плексигласе были совсем свежими, и внутренняя изоляционная обшивка двери чуть-чуть выпирала внизу: дверь была не заперта. Значит, снова ловушка, снова я в роли подопытной морской свинки и черт знает, что меня ждет. Конечно, я мог удрать и вернуться с товарищами, что было бы наверняка умнее и безопаснее. Но любопытство снова перебороло страх. Хотелось самому открыть эту дверь, придирчиво ощупать ручку, нажать, услышать знакомый лязг металла и войти. Я даже угадывал, что там увижу: мою меховую кожанку на вешалке, лыжи в держателях и мокрый пол – ребята только что наследили. А полуприкрытая внутренняя дверь будет привычно поскрипывать: холодный воздух из тамбура начнет просачиваться в кабину.

Все так и произошло, повторив когда-то запомнившееся. Даже смешно, как повторялись детали – зашитый рукав у куртки, затоптанный коврик со следами еще не растаявшего снега, даже царапины на полу от санных полозьев: сани тащили в кабину, а потом наружу сквозь верхний люк, ведь все это случилось после того, как снегоход провалился в трещину. Я же увидел эти следы, выходя, и второй раз увидел в тамбуре двойника, и сейчас видел уже трижды повторенное. И дверь в кабину снова дрожала, и снова я колебался: входить или не входить? Дрожали колени, сохло во рту и холодели пальцы.

– Жми, жми, не робей, – услышал я из-за двери, – не у зубного врача, сверлить не будем.

Голос был до жути знакомый,