Всадники ниоткуда - Александр Иванович Абрамов

– Прежде всего – явиться и рассказать вам.

– О чем?

– О том, что вторичная синтезация Анохина связана с полученной и обработанной им информацией об отношении человечества к феномену розовых облаков.

– Почему для этой цели был избран Анохин?

– Может быть, потому, что он был первым, чей психический мир изучен пришельцами.

– Вы сказали «может быть». Это ваше предположение?

– Нет, оговорка. Я это знаю.

– От кого?

– Ни от кого. Просто знаю.

– Что значит «просто»? Из каких источников?

– Они во мне самом. Как наследственная память. Я многое знаю вот так, ниоткуда. О том, что я модель. О своей суперпамяти. О двух Анохиных. О том, что я должен сохранить и передать всю полученную им информацию.

– Передать кому?

– Не знаю.

– Пришельцам?

– Не знаю.

– Не могу разобраться в ваших «знаю» и «не знаю». – Тон Зернова уже приобретал оттенки несвойственного ему раздражения. – Давайте без мистики.

– Какая же это мистика? – снисходительно усмехнулся мой «анти-я». – Знание – это качество и количество полученной и переработанной информации. Мое знание запрограммировано, вот и все. Я бы назвал его субзнанием.

– Может быть, подсознанием? – поправил Зернов.

Но двойник отклонил поправку.

– Кто знает процессы, происходящие в подсознании? Никто. Мое знание неполно, потому что исключает источники, но это знание. Что такое субсветовая скорость? Почти световая. Так и мое субзнание – нечто противоположное суперпамяти.

– А что вы знаете, кроме того, что вы модель? – вдруг спросила Ирина.

Мне показалось, что я в зеркале улыбнулся с этакой стиляжьей развязностью. Но это был он, конечно. И ответил он в той же манере:

– Например, то, что я влюблен в вас ничуть не меньше Юры Анохина.

Все засмеялись, кроме меня. Я покраснел. Почему-то я, а не Ирина.

А она продолжала:

– Допустим, что Юра влюблен. Допустим, что он даже собирается жениться на мне и увезти с собой. А вы?

– И я, конечно.

Я не мог бы сказать этого с большей готовностью.

– А куда?

Последовало молчание.

– Что вы стоите против Юрки, – не без жалости в голосе спросила Ирина. – Вы же пустышка. Они дунут – и вас нет.

– Но я что-то предчувствую… что-то знаю иное.

– О чем?

– О моей жизни за пределами психики Юры Анохина.

– А разве есть она, эта жизнь?

Мой двойник впервые мечтательно, может быть, грустно даже о чем-то задумался.

– Иногда мне кажется, что есть. Или вдруг что-то или кто-то во мне говорит, что будет.

– Что значит «что-то» или «кто-то»? – спросил Зернов.

– То, что запрограммировано. Например, уверенность в том, что самым близким к истине было выступление не ученого, а фантаста на Парижском конгрессе. Или, например, убежденность, что догадка Зернова о контактах верна. И еще ощущение, что нас все-таки не совсем понимают, – я говорю «нас», как человек, не сердитесь, я ведь не розовое облако, – ощущение, что многое в нашей жизни и в нашей психике еще остается для нас неясным, требует изучения, что изучение будет продолжаться. Не спрашивайте где и как – не знаю. Не спрашивайте, что делается под куполом, – не видел. Вернее, видел глазами Анохина. А твердо знаю одно: как только выскажу все это вам, запрограммированные функции выключатся. Извините за терминологию: я не кибернетик. И тогда меня позовут. – Он улыбнулся. – Уже зовут. Прощайте.

– Я провожу тебя, – сказал я.

– И я, – присоединился Вано. – Охота на «Харьковчанку» взглянуть.

– Ее уже нет. – Юрий Анохин-второй отворил дверь в тамбур. – Не провожайте. То, что со мной произойдет, вы знаете – Юра это уже заснял. – Он грустно улыбнулся. – Я пока еще человек, и мне, пожалуй, было бы неприятно такое любопытство.

Он вышел и уже из-за двери помахал мне рукой.

– Не сердись. Юрка, за мистификацию. Или за розыгрыш – как тебе больше нравится. А с пари не обманываю. Еще скажу тебе, что обещал, как условились.

Глава 32

На века!

Никто долго не решался заговорить после его ухода. Дыхание смерти, где-то поджидавшей на ледяной дороге, казалось, проникло и к нам. Что ни говори о моделировании и синтезации, а он все-таки был человеком!

– Жалко, – вздохнул наконец Толька. – Наверное, они уже летят…

– Брось, – остановила его Ирина. – Не надо.

Но молчать уже не хотелось.

– Случится такое – опять запсихуешь, – скривился Вано, должно быть вспомнив свое приключение в Антарктике, и прибавил смущенно: – А я тебя поначалу и не узнал, Юрка. Мне тот посмышленее показался.

– Всем показался, – ввернул Дьячук не то иронически, не то восхищенно. – Память как у библиотеки. С такой памятью жить да жить!

«А ему, наверное, очень хотелось жить».

Я подумал, он ответил: «А я полено, по-твоему? „Хотелось“! Мне и сейчас очень хочется жить».

Все прозвучало у меня где-то в сознании. Я не сочинял, не придумывал, не воображал. Я слышал.

«А где ты сейчас?» – так же мысленно спросил я его.

«На ледяном шоссе. Кругом белым-бело. А снега нет. А впрочем, какая разница? До фонаря, правда?»

«Страшно?»

«Немножко. Я все-таки не из пластмассы. Только ты меня не жалей и не думай высокопарно: ледяное дыхание смерти! Во-первых, штамп, а во-вторых, неправда».

«Ты же исчезнешь».

«Это не смерть, а переход в другое состояние».

«В котором тебя уже нет».

«Почему – нет? Просто не ощущаешь себя, как и во сне».

«Сон проходит. А у тебя?»

«И у меня».

«Думаешь, вернешься?»

«Когда-нибудь да».

«А если не уходить?»

«Не могу».

«А ты взбунтуйся».

«Это сильнее меня, старик».

«Какой же ты человек после этого? Нет свободы воли? Нет?»

«Пока нет».

«Что значит „пока“?»

– Ты что шепчешь, Юрка? Стихи?

Я, должно быть, пошевелил губами, потому Ирина и спросила.

– Молитву он шепчет, – сказал Толька. – «Да воскреснет Бог и да расточатся врази его». У нас дьякон в коммуналке жил. Как напьется, всегда так.

– «Врази»! – передразнила Ирина. – Пусть адмирал молится. А Юра поэт. Чьи стихи – твои?

Пришлось соврать.

– Блока. «Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита!»

– Чью жизнь?

– А не все ли равно? Даже синтезированную.

«Неточная формулировочка, – тотчас же