Всадники ниоткуда - Александр Иванович Абрамов

Это был мой голос.

Я толкнул дверь и вошел в салон кабины, где обычно работал Толька и где я очнулся на полу после катастрофы на антарктическом плато. За столом сидел мой двойник и скалил зубы. Он откровенно веселился, чего нельзя было сказать обо мне. Если подумать и присмотреться повнимательнее, я бы сразу сказал, что это другой, не тот, которого я нашел тогда в бессознательном состоянии в кабине дублированного пришельцами снегохода. Сейчас это была моя современная модель, скопированная, вероятно, в те недолгие минуты, когда я с парашютом пробивал в голубом куполе не то фиолетовую, не то багровую заслонку. Комбинезон, в который я был тогда облачен, валялся тут же, небрежно брошенный на соседний диванчик. Все это я заметил уже позже, когда оправился от страха и удивления, а в первую минуту просто подумал, что повторяется с неизвестно какими целями уже когда-то виденный в Антарктиде спектакль.

– Садись, друже, – сказал он, указывая на место напротив.

Я сел. Мне вдруг показалось, что передо мной зеркало, за которым сказочная страна Зазеркалье, где живет мой оборотень, некое анти-я. «Для чего он воскрес? – подумал я. – Да еще вместе с „Харьковчанкой“».

– А где же мне жить, по-твоему? – спросил он. – Кругом лед, а квартиры с центральным отоплением пока не предоставили.

Страх мой прошел, осталась злость.

– А зачем тебе жить? – сказал я. – И на каком складе тебя держали, прежде чем опять воскресить?

Он хитренько прищурился – ну совсем я, когда ощущаю над кем-то свое физическое или интеллектуальное превосходство.

– Кого воскресить? Пугливого дурачка, чуть не свихнувшегося оттого, что узрел свою копию?

– Ага, все-таки боялся, – съязвил я.

– Я был твоим повторением. Был, – подчеркнул он, – а теперь я есть. Усек?

– Не усек.

– Тогда я не знал, как ты жил все эти месяцы, что ел, что читал, чем болел, о чем думал. Теперь знаю. И даже больше.

– Что больше?

– Знаю больше и знаю лучше. Ты знаешь только себя, и то плохо. Я знаю и себя, и тебя. Я – твоя усовершенствованная модель, более совершенная, чем твоя кинокамера по сравнению со съемочным аппаратом Люмьера.

Он положил руку на стол. Я потрогал ее: человек ли он?

– Убедился? Только умнее сконструированный.

Я приберег свой козырной туз. Сейчас сыграю.

– Подумаешь, супермен! – сказал я с нарочитым пренебрежением. – Тебя сконструировали во время моего прыжка с парашютом. Ты знаешь все, что было со мной до этого. А после?

– И после. Все знаю. Хочешь, процитирую твой разговор с Томпсоном после приземления? О джиг-со. Или с Зерновым – о льдах и профессии. А может, с Вано – о красном камне? – Он хохотнул.

Я молчал, возбужденно подыскивая хоть какое-нибудь возражение.

– Не найдешь, – сказал он.

– Ты что, мои мысли читаешь?

– Именно. В Антарктиде мы только догадывались о мыслях друг друга, вернее, о помыслах. Помнишь, как убить меня хотел? А сейчас я знаю все, что ты думаешь. Мои нейронные антенны просто чувствительнее твоих. Отсюда я знаю все, что было с тобой после приземления. Ведь я – это ты плюс некоторые поправки к природе. Нечто вроде дополнительных релейных элементов.

Я не испытывал ни изумления, ни страха – только азарт проигрывающего игрока. Но у меня оставался еще один козырь, вернее, я надеялся, что это козырь.

– А все-таки я настоящий, а ты искусственный. Я человек, а ты робот. И я живу, а тебя сломают.

Он ответил без всякой бравады, как будто знал что-то, нам неизвестное.

– Сломают или не сломают – об этом потом. – И прибавил с насмешливой моей интонацией: – А кто из нас настоящий и кто искусственный – это еще вопрос. Давай зададим его нашим друзьям. На пари. Идет?

– Идет, – сказал я. – А условия?

– Проиграю я – сообщу тебе кое-что интересное. Тебе одному. Проиграешь ты – сообщу это Ирине.

– Где? – спросил я.

– Хотя бы здесь. В моей штаб-квартире на грешной земле.

Я не ответил.

– Боишься?

– Я просто вспомнил об исчезнувшем автомобиле Мартина. В Сэнд-сити, помнишь?

– Но ведь Мартин-то не исчез.

– Ты же более совершенная модель, чем его оборотни, – отпарировал я.

Он прищурился левым глазом совсем так, как я это делаю, и усмехнулся.

– Ладно, – сказал он, – посмотрим, как развернутся события.

Глава 31

Суперпамять или субзнание

Оставив куртки на вешалке, мы вошли в кабину нашего гренландского вездехода, одинаковые, как близнецы из фильма «Железная маска». И как раз к обеду, когда Ирина, вся в белом, словно в операционной, разливала суп.

– Где ты пропадал? – спросила она не глядя, подняла голову и уронила половник.

Наступило затяжное молчание с оттенком почти зловещей суровости. Моего «анти-я» это, однако, ничуть не смутило.

– А ведь это был совсем не камень, Вано, а знаешь что? – сказал он до такой степени моим голосом, что я вздрогнул, словно впервые его услышав. – Наша «Харьковчанка» из Мирного. Тот самый снегоход-двойник, который ты видел, а я заснял. Можете полюбоваться – он и сейчас там стоит. А этот претендент, – он ткнул в меня пальцем, – преспокойно сидел в кабине и нас дожидался.

Я буквально онемел от такого нахальства. Ну совсем сценка из Достоевского: оболваненный господин Голядкин и его прыткий двойник. Я даже возразить не успел, как четыре пары дружеских глаз уставились на меня совсем не дружески. Даже особого удивления в них не было. Так смотрят не на привидение, а на ворвавшегося грабителя.

Первым опомнился Зернов.

– Раз вы пришли к обеду, будьте гостем, – сказал он, глядя на меня. – Ситуация не новая, но занятная.

– Борис Аркадьевич, – взмолился я, – почему «вы»? Ведь это он двойник, а не я. Мы просто пари заключили: отличите вы нас или нет?

Зернов молча оглядел нас обоих, несколько дольше задержался взглядом на мне, потом сказал:

– Закономерная загадочка. Как две спички из одной коробки. Так признавайтесь, кто же из вас настоящий?

– Даже обидно, – сказал я.

– А ты не обижайся, – произнесло мое отражение, – оба настоящие.

Мне показалось, что какая-то искорка мелькнула в глазах Зернова, когда он обернулся к