Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

Ну вот кто оставит их в живых, если их всех готовили к расстрелу? И ждали только нужного фрица, который даст отмашку. И этот самый нужный немец с рассветом вернётся сюда.

«Вот оно, — подумал я. — Вот она, ловушка для слабых».

И в этот момент, как назло, произошло два события, причём, одновременно.

Справа у сарая послышался громкий всхлип. Я повернул голову на звук и увидел, как Алесь, стоящий у края огородов, упал на колени перед телом.

Слева, со своей позиции, послышался голос Митяя, который, даже стоя за плетнём, тоже слышал Пилипа:

— Он прав. Слабых мы не дотащим.

И всё. Две правды, с двух сторон. И посредине — я. И двадцать с лишним человек, которые ждали, что я скажу.

Ничего не ответив старику, я направился к Алесю. Встал рядом, посмотрел на женщину, над которой тот рыдал. Молодая… может сестра, а может жена… лицо такое, до боли спокойное, что даже у меня всё сжалось.

— Я каждому выродку разорву глотку, — прохрипел Алесь, сжимая цевьё берданки. — Каждую фашистскую сволочь…

— Я знаю, — тихо ответил ему. — Алесь, тебе нужно выдохнуть. Мстить прямо сейчас мы не можем.

Он молчал.

— Ты мне живой нужен, — добавил я. — Понимаешь? Живой. Посмотри, сколько людей выжило. Подумай, что ждёт немца, когда он вернётся… у меня есть план, и мы обязательно отомстим фрицам. Но если ты пойдёшь сейчас, один, мести не будет. Будет только глупая смерть.

Он наконец успокоился. Встал, вытер лицо, и прошептал:

— Когда отомстим, нужно её похоронить.

Не дожидаясь моего ответа, он отвернулся и пошёл в огороды. Потом я вернулся к Пилипу и ко всем остальным.

— Слушайте, — сказал я. — Слушайте внимательно, потому что повторять не буду.

Двор притих. Даже дети перестали хныкать.

— Армии тут нет, — я говорил негромко, но чётко. — Фронт ушёл на восток. Не на день и не на два — это видно по дорогам, по колоннам, по пленным. Думаете, фрицы простят эти тела? — махнул в сторону мертвецов. — Нет! Вас хотели расстрелять, но не расстреляли из-за того, что на месте не было обер-фельдфебеля. А он скоро приедет, этим утром, и разбираться он не будет. И если хотите выжить, то до рассвета здесь никого быть не должно!

Тишина… как там её описывали в книгах? Ах, да… тишина была оглушающей! Первую минуту. Потом, появился плач где-то в стороне, кто-то сел на землю и обхватил голову руками, а кто-то просто поник.

В моих словах была железная логика. А ещё… я опять решал судьбу за других людей! Как это было с дедушкой и Зоськой. От этого на душе было ещё противнее.

Я сжал кулаки и продолжил.

— Надо разделиться, — продолжил, глядя на людей. — Толпа оставляет след, шумит и дохнет в первой же трясине. Те, кто в состоянии идти быстро, уйдут через болота. Дети — между взрослыми. Кто знает тропы к родне и может добраться без дороги — собирает свою малую группу и уходит сейчас, но не по большаку и не через двор. Следы заметать.

Я показал на левую хату.

— Тяжёлых раненых сразу не потащим. Даша посмотрит, кого можно вести, кого надо спрятать. Как станет легче — отправятся вслед за вами, с проводником.

Вопросов не было, толпа всё так же молча смотрела на меня. Решив заканчивать, дополнил:

— До рассвета вас здесь не должно быть. А мы со своим отрядом сделаем всё, чтобы немец не вышел за вами.

Кто-то закивал, кто-то заплакал ещё громче, а кто-то просто молча поднялся и пошёл собирать узел.

И в этот момент из темноты вышли мои. Чук первым, за ним Ганна, а дальше Даша и Петя с Мурзиком на руках. Уставшие, мокрые по колено, но целые.

Даша не стала ничего спрашивать. Один взгляд на двор, на тела, на людей у левой хаты — и она молча поправила санитарную сумку на плече.

— Где раненые?

Глава 20

Даша влетела в хату, и её обдало смрадом: кровь, вперемешку с мочой, потом и табаком. Хата была маленькая: две лавки вдоль стен, стол, печь и на полу, на каких-то тряпках, вповалку лежали и сидели люди.

Началась мысленная сортировка. Из всех присутствующих только трое были серьёзно ранены. Мужик лет тридцати, который держался за бок. Молодой парень, лет двадцати, с ранением в ногу. И старуха с обожжённым лицом, что сидела на лавке у печи.

Даша только было направилась к первому «пациенту», как заметила ещё одного «раненого». Беременную с ребёнком тоже привели сюда — не знали, похоже куда ещё деть. Женщина лет двадцати пяти, с круглым животом, дышала часто, как будто не могла набрать воздуха. На руках у неё был ребёнок лет трёх — повязка из грязной тряпки сбилась, и под ней запеклась чёрная корка.

Даша остановилась на миг, выдохнула и приняла решение начинать с мужчины.

— Петя, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Мне нужен свет и кипяток, если есть. И все чистые тряпки, какие найдёшь. Понял?

— Да!

Даша услышала, как он выскочил, и взялась за работу.

Первым взялась за мужика. Она разрезала рубаху и увидела: пуля прошла навылет, чуть ниже рёбер. Рана грязная, но кишок наружу не было, живот не твёрдый. Значит шанс у него есть. Не хороший, но есть.

Она знала это и ранения животов боялась панически. С таким не вытащишь.

— Жить будешь, — сказала она ему. — Лежи и не дёргайся.

Мужик закатил глаза и обмяк.

Из полос разорванной простыни Даша сделала тугую давящую повязку. Перетянула так, чтобы остановить кровь, но не пережать дыхание. Помнила это правило ещё с курсов, которые проходила зимой, в районной больнице, где фельдшерица Марья Ивановна, тётка с руками как у ломовой лошади, дрессировала её на куклах из соломы.

«Слабо затянешь — истечёт. Перетянешь — дышать не сможет. Чувствуй, девка. Руками чувствуй.»

Когда она перевязывала мужчину, ей принесли перевязочный пакет. Трофейный, из грузовика немцев. Она разорвала его на две части: одну — сейчас, другую — на потом.

Закончив с повязкой, перешла к калоритному деду с пробитой ногой. Осмотрела, перетянула, и поняла: этого через болото не дотащить — растрясут, истечёт.

Следом подошла к старухе. Осмотрела обожжённое лицо и поняла для себя — плохо дело. Ожоги