Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

— Лезь туда. Смотри на дорогу. Увидишь свет, движение, пыль — свистни. Понял? Только свистни, не ори.

Он закивал так, будто я ему медаль вручил, и полез на крышу шустрее кошки. Через минуту оттуда донёсся тихий, протяжный посвист — «пока тихо, пусто». Часы пошли. Где-то там, за лесом, к нам уже катил немец, а я ещё не убрал тела, не поставил людей и не отправил колонну.

Чук поймал меня у хлева, дёрнул за рукав. Я уже было решил отчитать его — почему не у Ганны, скоро выходить, но он мотнул головой и поманил за собой, за огороды.

— Тут, — зашептал он, остановившись у заросшей ямины. — В старые времена тут торф копали. Яма глубокая, стенки плотные, глиняные. Тела туда, сверху — торф, дёрн, ветки. Никто не найдёт… ну, если только собаку не приведут. Да и то не сразу.

«А парнишка-то молодец. Пригодился».

Я кивнул. Чук знал эти места лучше любого из нас — вырос тут, бегал мальчишкой по этим оврагам и болотам.

— Хорошо. Запомнил. А теперь — в голову колонны, к Ганне. Выходите.

Колонна уходила в серую муть перед рассветом — тихо, без причитаний, как я и приказывал. Впереди Ганна, за ней Чук, дальше растянулась цепочка измотанных людей. Бабы вели детей за руки, мужики тащили узлы и тех, кто послабее. Тот мальчишка, лет пяти, так и не выпустил из кулака свою безголовую тряпичную куклу — шёл, прижав её к груди, и молчал.

Замыкал Петя. На боку у него висел Дашин «Вальтер», и от этого мальчишка будто стал выше ростом. На руках он держал Мурзика.

Я подошёл, забрал кота — на секунду, не больше. Рыжий пригрелся у меня за пазухой, ткнулся холодным носом в шею и замурчал, как ни в чём не бывало, будто и не было ни войны, ни болот, ни этого двора с мертвечиной под ногами. От него пахло дымом и Петькиной телогрейкой. И ещё чем-то. Домом. Улицей Тельмана, семнадцать. Зосей, тычущей мне его в руки: «Поклянись, что вернёшься».

Я вернулся. Только не туда.

— Держи, — я сунул кота обратно Пете. — Головой за него отвечаешь. И за Дашу. Если что не так — уводишь всех дальше, к родне Чука, нас не ждёшь. Понял?

— Понял, — Петя шмыгнул носом и кивнул так серьёзно, что у меня кольнуло в груди.

Я смотрел, как колонна растворяется в тумане, и ловил себя на той же мерзкой мысли, что и тогда, на станции. Я опять решил за всех. Кому идти, кому остаться, кому, может, и умереть. Никто меня командиром не выбирал. Я сам взвалил. И теперь нёс.

С крыши снова донёсся посвист. Я обернулся — пацанёнок махал рукой в сторону дороги. Не «свет», не два пальца — просто беспокойное движение. Я метнулся ближе.

— Что?

— Шевелится там что-то… далеко, — сипло отозвался он сверху. — Темно. Может, зверь, может, ветка.

Может, зверь. А может, и нет. Я сглотнул. Сердце колотилось уже не от усталости.

— Смотри в оба. Чуть ближе подойдёт — свисти не жалея.

И повернулся к двору, где ещё лежали тринадцать трупов. Время утекало быстрее, чем мы успевали.

На тела поставил двоих — Митяя и Гену Сидорова. Сами с Алесем «прибирались»: заметали следы волочения, смотрели, чтобы на земле не осталось крови.

Алесь работал молча и зло, будто каждым комом земли вколачивал что-то во врага. В один момент он замер. Над тем тощим, длинным фрицем — тем самым, что во дворе вскинул автомат первым. Я подошёл, встал рядом. Спрашивать ничего не надо было.

— Это он? — тихо сказал я.

Алесь не ответил. Только желваки заходили на скулах, а пальцы стиснули цевьё так, что побелели костяшки.

— Её похороним, — сказал я. — После. Слово даю. А сейчас — засыпь его и отойди. Тебе ещё стрелять. Руки должны быть твёрдые, а не трястись.

Он сглотнул, кивнул и спихнул немца в яму. Без злорадства, без слова. Просто чтобы перестать видеть это лицо. И вернулся заметать следы — только двигался теперь резче, чем надо.

А вот за Митяем я приглядывал особо.

Поначалу он работал без приколов: пыхтел, ругался сквозь зубы, но тянул одного немца за другим и не жаловался. А потом я поймал его на том, чего и ждал. Будто невзначай он стащил с убитого часы. Сунул в карман. Потянулся к портсигару. А после, уложив последнего немца, бочком двинул к хате.

Я проследовал за ним и увидел, как он роется в приоткрытом сундуке у стены.

— Митяй! — окликнул резко.

Он обернулся, в руке блеснули серебряные часы.

— Сюда.

Он скривился, когда я поймал его с поличным, но не ослушался, подошёл. Медленно, будто каждый шаг давался с трудом.

— Чужое в хатах не трогай. Слышишь? Мы за этим не пришли, — я кивнул на яму с трупами. — Вон они так же по хатам шарили. Не хочу на тебя смотреть и их вспоминать.

Он хотел было что-то буркнуть, огрызнуться, но я не отвёл взгляда. Знал: если сейчас дрогну, позволю ему почувствовать слабину — дальше будет только хуже. А хотя… может стоило ему по головушке настучать? Так, для профилактики?

«За этим лысым нужен глаз да глаз, — подумал я, глядя ему в спину. — Явно в будущем подлянку устроит».

И ещё одно я приметил, хоть виду и не подал. Пока остальные таскали тела, Митяй дважды глянул в сторону огородов — туда, где темнела кромка леса. Не на дорогу, откуда должен был прийти немец. На лес. Прикидывал, куда рвануть, если всё пойдёт прахом. Запасной выход искал. Для себя одного.

Я взял это на заметку и тут на меня накатило странное чувство — будто не впервые я стою посреди этой деревни, среди развороченных дворов и тяжёлого запаха гари. Какое-то тягучее дежавю. Только в прошлый раз вместо немецких шинелей были камуфляжи, вместо «мессершмиттов» в небе — гул вертолётов, а вместо лопат в руках — автоматы, тяжёлые от долгих переходов.

Чечня. Тот самый перевал, где мы трое суток держали высоту, пока не кончились патроны и силы. Там тоже были такие — вроде Митяя: сначала тянули лямку вместе со всеми, а когда запахло жареным, начинали искать, куда бы ускользнуть, чтобы спасти только свою шкуру. И я тогда тоже смотрел им в спины и думал: «Запомни этот взгляд. Если придётся — узнаю».