Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

И вот на эти выжатые тряпки навалилась новая беда: рожающая баба.

Даша видела по лицам, как это работало. Сначала — сочувствие, потом тревога, а следом — злость!

— Из-за неё встали, — услышала Даша шёпот за спиной.

— Бросить надо, — ответил другой голос, тише. — Оставить и идти. Всё равно помрёт, если с ней возиться.

Даша обернулась. Говорил мужик средних лет, из тех, кто весь путь молчал и шёл, опустив голову. Рядом с ним стояла баба с двумя детьми и кивала.

— Никого не бросаем, — просипела Даша. — Всем шагать.

— Куда шагать? — мужик поднял голову. — Гать впереди лопнула. Баба рожает. Старуха ногу сломала. Куда идти-то?

Даша открыла рот, чтобы ответить, и не нашла что сказать. Потому что в главном он был прав.

Старуха, та самая, что упала рядом с Верой, сидела теперь на досках, привалившись к бревну, и тихо стонала, держась за колено. Ногу ей, скорее всего, не сломало — вывихнуло или сильно подвернуло, — но для колонны разницы почти не было: сама она дальше не пойдёт.

Положение было дрянным, к тому же колонна начала гудеть. Сначала тихо, потом громче. Люди сбивались в кучки, перешёптывались, спорили.

— Надо уходить, — говорил один. — Пока не поздно.

— Куда уходить? Впереди яма!

— Назад можно. По гати обратно, а там в лес.

— В лесу немцы сразу найдут, дурак!

— А тут что? Сидеть и ждать?

Группа начала делиться. Даша видела это. Часть людей сбилась ближе к хвосту колонны. Они были настроены решительно: бросить раненых, бросить рожающую, и идти вперёд, по воде, по грязи, куда угодно — лишь бы двигаться.

Другие жались к Даше. В основном бабы с детьми и те старики, которые ещё сохраняли какое-то подобие рассудка. Они молчали, но смотрели на Дашу.

Ганна отпустила Веру и села рядом на корточки.

— Народ бунтует, — сказала она тихо, кивнув в сторону хвоста колонны. — Ещё минут десять, и уйдут…

— Мы же её не бросим, — прошептала Даша. — Я не брошу! Да как вообще о таком можно думать⁈

— Я знаю, — Ганна кивнула. — Я тоже не брошу. Но что делать-то?

Даша не ответила сразу. Смотрела на Веру, на старуху с вывернутой ногой, на людей, стоявших на гати, и понимала: колонна дальше целиком не пойдёт.

С Верой идти нельзя. Но и оставить её здесь одну она не может.

Если держать всех здесь, через час они начнут расходиться сами. Кто-то уйдёт вперёд, кто-то назад, кто-то просто сядет в грязь и больше не встанет.

Значит, колонну придётся делить.

От этой мысли у Даши похолодели руки. Делить людей — это то, что обычно делал Стас. Кому идти. Кому ждать…

— Чук! — позвала она.

Мальчишка вернулся к краю гати мокрый почти по грудь, тяжело дыша.

— Ну?

— Что по обходу? Пройдёт колонна?

— Пройдёт, — Чук вытер лицо ладонью. — Мель есть, сто метров по пояс, дно твёрдое. Я промерил. Но медленно. Детей на руках, стариков держать с двух сторон.

— Сколько до хутора, если бегом?

Чук прищурился.

— Часа полтора туда. Может, меньше, если одному.

Даша прикусила губу. Послать Петю было бы проще: он рядом, слушается, уже держит хвост колонны. Но Петя без Чука в этих болотах мог потеряться сам и с концами. Отправить Чука значило оставить Ганну одну с колонной и обходом. Но не отправить — значит не предупредить своих о проблеме.

— Бежишь к Стасу, — сказала она. — Скажешь дословно: Вера рожает. Гать лопнула. Колонна встала. Я делю людей. Ганна уводит ходячих дальше, я остаюсь с Верой и теми, кто не может идти. Нужна помощь. Повтори.

Чук побледнел.

— Вера рожает. Гать лопнула. Колонна встала. Ты делишь людей. Ганна ведёт ходячих. Ты остаёшься. Нужна помощь.

— Беги.

Он рванул по гати назад, прыгая через жерди. До хутора было больше часа бегом — меньше, если Чук действительно пройдёт один быстрее колонны, и не собьётся.

Даша посмотрела ему вслед и только теперь по-настоящему поняла, что отправила второго проводника. Если Ганна ошибётся на обходе — виновата будет она. Если Чук не дойдёт — виновата будет она…

Вера снова закричала.

Даша опустилась рядом с ней на колени.

— Дыши, — сказала она. — Теперь уж дыши…

* * *

Я водил стволом по двору, высматривая новую цель. Но её не было. Весь двор был завален мёртвыми фрицами, и воняло, если честно, так себе. Пахло гарью, кровью и порохом.

За ту минуту, пока я проверял мёртвые тела, ещё дважды послышались звуки. Один раз кашлянул карабин Архипа — старик снял того, кто ещё пытался отползти к канаве. Второй раз вскрикнул фриц у грузовика: Митяй успел добраться до него раньше, чем я успел рявкнуть приказ.

Но открытием для нас был обер-фельдфебель. Он лежал за колесом «Опеля Блитц», в той самой зоне, куда я швырнул колотушку. Фриц закрылся телом своего солдата, но всё равно получил урон. Из его левого бедра и плеча сочилась кровь, но он был в сознании.

Митяй заметил его первым. Лысый, ещё не остывший после убийств, вытащил орущего фрица за ногу. От души его пнул, и тут в руке Митяя блеснул нож.

— Стоять! — рявкнул я. — Этот старший. Сначала вытрясем всё, что знает.

Митяй замер. Нож остался в руке, но уже не шёл вниз. Я сделал шаг ближе.

— Убьёшь — сам мне ответишь. Понял?

Он тяжело дышал, смотрел то на меня, то на немца. Потом сунул нож за голенище и отступил на шаг, сплюнув в сторону. Не подчинился — скорее отложил. И это было хуже.

Адреналин схлынул через пару минут, и тут меня накрыло по полному. В ушах звенело так, что казалось, собственное дыхание было рёвом. Горло саднило, тело пробила мелкая дрожь, а ноги, казалось, вообще перестали быть моими. Хотелось упасть на колени и лечь на землю, отдышаться, закрыть глаза и уснуть.

Но этого я не мог допустить. Я — командир! Стиснул зубы, расправил плечи и заставил себя дышать ровно.

Подошёл к Алесю, тот, как я и предполагал, был мёртв. Шальная очередь из MP-40 прошла через плечо и грудь, и шансов выбраться у него уже не было. Да и если бы кто-то из нас подоспел, ситуация бы никаким образом лучше не стала.

— Покойся с миром, — просипел я, поворачиваясь к Лёве.

Студента хорошенько контузило, это было видно по его стеклянным глазам. Он всё ещё пытался стряхнуть невидимую землю с ушей, морщился, тряс головой, но слышал,