Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

class="p1">Здесь всё было иначе и в то же время до боли знакомо: та же грязь под сапогами, тот же горький привкус во рту от напряжения, та же необходимость держать лицо каменным, чтобы остальные не сорвались. И эта тяжесть ответственности — она никуда не делась. Только теперь она лежала на плечах не перед взводом контрактников, а перед этими мальчишками, которые ещё толком не поняли, что война не про подвиги, а про то, чтобы дожить до рассвета и не превратиться в того, кого сам презираешь.

«Держи себя в руках, — мысленно одёрнул я себя. — Здесь не Чечня. Здесь всё по-другому. Но и правила те же: не дай страху стать привычкой, не дай жадности — законом».

Я ещё раз глянул на Митяя, который теперь старательно отводил глаза, и тихо выдохнул. Пусть пока делает, что велено. А дальше — видно будет. Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес.

Человек, который в бою думает, куда сбежать, в нужный миг бросит и пулемёт, и тех, кто рядом. А рядом с ним был Зыков с лентой.

К рассвету управились впритык. Тела спихнули в торфяную яму, забросали дёрном и ветками. Алесь присыпал кровь землёй, затёр следы волочения. Двор выглядел… ну, на первый взгляд не как скотобойня. Скорее, как место бурной пьянки.

Я окинул двор взглядом и не стал цепляться за детали. Всё равно уже не переделать. Да и не в деталях дело.

В голове крутилось другое: сколько раз я уже вот так оглядывался, проверяя, не осталось ли чего, что выдаст нас с потрохами. В Чечне это были гильзы, брошенный рюкзак, сломанная ветка — мелочь, по которой шли разведчики, как по нитке. Здесь: свежая земля, слишком ровно присыпанная, солома, раскиданная не ветром, а руками. И каждый раз ты знаешь: как ни старайся, всё равно останется след. Просто потому, что люди не призраки. Мы дышим, спотыкаемся, роняем, оставляем за собой тепло и запах.

Алесь работал молча. Он хотел мстить, хотел, чтобы эта яма стала не просто ямой, а чем-то большим — актом справедливости. Митяй косился то на лес, то на меня, и я ловил эти взгляды, складывал их в отдельную ячейку памяти. Лысый не был злодеем. Просто был человеком, который слишком сильно хотел выжить. И в этом не было ничего героического и ничего особенно подлого. Просто страх, который уже начал диктовать ему, куда смотреть и куда бежать.

«Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес», — снова пронеслось в голове. Но я тут же одёрнул себя: нельзя судить заранее. Страх — штука хитрая. Сегодня он шепчет: «Беги», а завтра, когда некуда будет бежать, вдруг толкнёт вперёд. Я видел такое. Видел, как самые трусливые вдруг становились самыми стойкими — просто потому, что бежать было уже поздно.

Дальше — расстановка. Быстро, по местам.

Зыков устроился за пулемётом. MG мы сняли с кузова и поставили в проёме развалившегося сарая, на бревно-упор: так пулемёт не торчал силуэтом на фоне неба и бил вдоль двора, а не поперёк. Митяй — рядом, с запасным стволом и коробкой ленты; я нарочно поставил его так, чтобы он всё время был у меня на виду. Сидоров с «эмпэхой» занял позицию за развалинами сарая. Архип лёг в меже, вжавшись в землю, прикрытый стеблями картошки, — старик знал толк в засадах.

Лёву мы оставили во дворе, в немецкой форме, у дальней хаты. Приманка. Чтобы у того, кто приедет, не дрогнуло чутьё от пустого места: вон, часовой стоит, всё как надо. Лёве я заранее показал щель за поленницей: махнул рукой — падаешь туда, ползёшь к канаве. Не геройствуй. Как только ударит пулемёт — сигай в кусты, чтобы свои же не зацепили.

Я встал у крайней хаты, под крышей, где сидел мой глазастый.

— Вижу! — выдохнул он вдруг сверху. — Далеко, но вижу!

— Что?

— Свет… фонари. Один. Может, два. За лесом.

Всё. Время у нас закончилось.

* * *

Обер-фельдфебель Курт Вебер сидел в кабине и старался не думать ни о чём, кроме времени. Скоро он зайдёт в тёплый дом, нальёт себе кофе и отдаст приказ: расстрелять местных. А потом наконец забудет про этот хутор, про эту дорогу — и целых два дня будет отдыхать.

Он провёл ладонью по запотевшему стеклу, полез в карман за платком и наткнулся пальцами на сложенный лист. Усмехнулся. Приказ от тринадцатого мая. «Об особых полномочиях войск в районе „Барбаросса“». Удобная бумага. Узаконенная. Та, благодаря которой ему не придётся отвечать за свои решения. Ни перед кем.

За спиной, в кузове, было шумно и тепло. Вебер не хотел знать, о чём болтают шутце, но голоса лезли в уши сами.

— … серебро, хорошие, — хохотал ефрейтор Дитрих, и было слышно, как звякает металл. — Матери отправлю. Пусть знает, что я тут не зря сижу, а с пользой.

— Эй, Хайнц, а ты чего трясёшься? — подхватил кто-то.

— Холодно, — пробормотал тот. — Просто холодно.

— В первый раз всегда трясёт, — пробасил третий. — Потом пройдёт. Или не пройдёт, но ты перестанешь замечать.

Вебер поморщился. Он не хотел слышать ни про часы, ни про матерей, ни про то, как быстро эти мальчишки привыкают к мысли, что им всё дозволено.

«Ни перед кем», — снова прошло у него в голове, и от этого стало не легче, а только холоднее. Он плотнее запахнул шинель — будто прятался не от утренней сырости, а от собственных мыслей.

— Прекратить разговоры, — рявкнул он. — Скоро приедем.

— Есть, господин обер-фельдфебель, — тут же отозвался Дитрих.

На развилке у горелого дуба из тумана вынырнул одиночный мотоцикл. Водитель в забрызганных грязью очках вскинул руку, и Вебер велел притормозить. Мотоциклист — ефрейтор из соседней группы, что чистила хутора по западной дуге, подкатил вплотную, не глуша мотор.

— На сборный пункт, господин обер-фельдфебель, — прокричал он сквозь треск. — Велено к утру всем трём группам сойтись у моста. Унтер Кребс уже там, ждёт. Если застряли где — злиться будет.

— Не застряли, — отрезал Вебер. — Закончу и подойду.

Мотоциклист козырнул, газанул и растворился в сырой мути. Вебер проводил его взглядом. Тёплое раздражение, которое он копил всю ночь, вдруг сменилось чем-то холоднее. Три группы. Сборный пункт у моста. Свои рядом, много своих. Должно было успокаивать. Не успокаивало.

«Опель» подъезжал всё ближе. Туман редел, проступали очертания: покосившийся плетень, крыша сарая, угол дома.

Грузовик стоял посреди хутора. У кабины маячила