Фонд - Дмитрий Ромов

— Ну, она должна помочь мне найти соответствующий грант и предоставить несколько вариантов.

— Какой грант? Да говори ты нормально, а то как клещами из тебя тяну!

— Оформить правильно документы и всё такое. Я хочу, чтобы она мне подобрала зарубежный ВУЗ. Екатерина говорила, что подруга занимается такими вещами.

— И нахера тебе зарубежный ВУЗ? — спросил Ширяй, даже не пытаясь изобразить удивление.

Естественно. Ведь он был уже знаком с содержимым пакета, который выкрали Папакристи из офиса Евгении.

— Ну, должен у Ангелины крутой муж быть или не должен?

— Забудь женишок, — сквозь зубы процедила Ангелина. — Закатай губу и выброси из головы эти влажные мечты. На матери Мэта женись. Ангелина не для тебя, лошара.

— Замолкни, — довольно грубо прикрикнул на неё Ширяй и снова уставился на меня. — Почему мне не рассказывал о планах?

— Ну… — пожал я плечами, — это тоже было частью плана. Хотел вас впечатлить. Не сейчас, а если бы всё получилось. Если не получилось бы, то вам об этом и знать не стоило. Чтобы не изображать меня в ваших глазах в качестве неудачника. Тут, по-моему, всё очевидно. Но вы, как Штирлиц, Глеб Витальевич, всё разузнали. Вы как узнали, что я в Дубае, кстати?

— Впечатлить! — покачал головой Ширяй, игнорируя мой вопрос. — И так слишком много впечатлений. Хватит уже. Просто делай, что тебе говорят и всё. Ясно?

Я хмыкнул и пожал плечами.

— Больно уж ты хитровыделанный какой-то для второгодника, — сказал Ширяй и поморщился, как от зубной боли. — Всё у тебя пучком, на всё объяснение, да? Смотри, если узнаю, что ты имеешь хотя бы опосредованное отношение к пропаже документов, тебе конец. И тебе, и твоим близким, и всем дорогим людям.

— Надеюсь, хотя бы Ангелину пощадите, — ухмыльнулся я, проявляя, как и положено подростку, легкомысленность в отношении угрозы.

— Ты юморист, да? Геннадий Хазанов, твою мать! Смотри, кто дохера смеётся, тот потом горько плачет.

— А это не вы случайно на меня комиссара Мегрэ натравили? Ну, в смысле, Удальцова.

— Кого? — лицо Ширяя сделалось удивлённым. — Какого ещё Удальцова? Я такого не знаю.

— Удальцов — это человек Никиты. Просто он, как раз, про документы талдычил… Он с этими документами вашими мозги мне выносил.

— Что значит, с моими документами?

— Ну, вы же тоже про какие-то документы говорите. И он с меня требовал. Говорил, будто они у меня находятся… Я так понимаю, это ваша операция какая-то. Проверочка, да? Или что-то в этом роде?

Ширяй нахмурился, пытаясь сообразить, о чём я говорю. Выглядело это довольно натурально.

— Я… Давиду всё это рассказывал в подробностях, — добавил я. — Он в курсе.

— А… — кивнул Ширяй. — Да, я понял. Вспомнил, он мне докладывал…

— А кстати, что там с Никитой Антоновичем? — спросил я. — Вы его выдернете или нет? Если нет, репутация может пострадать. Прошу прощения за прямоту.

— Пасть прихлопни, — рыкнул Ширяй.

Из-под респектабельного лоска, из-под полированных ногтей и бронзового загара в духе того же Трампа, проступила старая сморщенная гиена. Та самая, из давних времён, из девяностых. И Ширяй на мгновение предстал кровавым бандюком, каким и был всю свою жизнь. Впрочем, личин у него было много — и гиена, и паук, и даже любящий дед. Как бы то ни было, он быстро взял себя в руки, и картинка мгновенно изменилась.

— Ты меня не зли, мальчик, — стараясь говорить более-менее спокойно, кивнул он, — а то исчезнешь. Растворишься. И мамка твоя никогда тебя не найдёт. Предупреждаю серьёзно, если окажешься замешанным в мои дела, тебе полный трындец. Харакири. Ясно?

— Угу, — кивнул я. — Мне не ясно только одно. Кто мне купит билеты из Москвы в Верхотомск?

Ширяй поджал губы и ничего не ответил. Ничего конкретного предъявить мне он не мог, но по всему видать, чувствовал, что что-то не так. А может быть, просто бесился от неопределённости, и я попал под горячую руку.

Ну, вернее, подозрения, конечно, в отношении меня у него были, ещё какие, но, тем не менее, ничего, никаких конкретных доказательств получить он не смог.

Он помотал головой, встал. Ангелина поднялась со своего места, пропуская его. Он прошёл мимо меня и двинул в сторону кабины пилотов. Она не вернулась в кресло, а подошла, сделала шаг ко мне, нависла, наклонилась надо мной, упёрлась руками в подлокотники и злобно прошептала:

— Тебе, блаженный, вообще ничего не светит. Ты понимаешь? Я скорее сдохну, чем соглашусь быть с тобой.

Она изобразила презрительную гримасу и силой ткнула указательным пальцем мне в грудь. Но не успела отнять руку, потому что я резко схватил её за запястье и потянул к себе. Она потеряла равновесие, подставила руку, и лицо её оказалось прямо перед моим.

А я притянул её ещё ближе, прижав рукой её затылок так, что она и дёрнуться не могла, и поцеловал. Выпустил её запястье, и вторую руку положил ей на грудь, взволнованную и тугую. Она дёрнулась, но не смогла оторваться от меня, потому что держал я её довольно крепко.

— Ангелина! — раздался резкий голос Ширяя. — Я тебя вообще не понимаю!

— Это не я, это он!!!

— Дурдом! Он тебя через стол перетащил, да? Блин… Не пойму я, чего тебе надо… Вот почему все бабы вокруг меня глобально с ебанцой?

* * *

Вскоре атмосфера поменялась. Нам дали еды. Перекусив, все впали в анабиоз. Я закрыл глаза и уснул. И Ангелина с дедом тоже кемарили всю дорогу. Больше разговоров не было.

На прощание Ширяй сказал мне, чтобы я во всём слушался Давида. Ещё сказал, что мне придётся сообщение с посадочным на рейс до Верхотомска.

Прилетели мы во Внуково глубоким вечером, и я едва успел на самолёт. Несся по аэропорту, как сайгак и заскочил в самолёт уже самым последним, чуть ли не прыгая из кишки на борт.

Прилетел в Верхотомск в шесть утра и поехал на такси домой. Принял душ, позавтракал, переоделся и засобирался в школу. Позвонил Насте, но она не ответила. Она сама ни разу не звонила мне за эти дни и сейчас, кажется, не имела особого желания разговаривать. Естественно, она за мной не зашла, и в школу я двинул один.

После первого урока