В остальное время - Сергей Викторович Штерн

сгоревшей бумагой.

Но в отличие от

прежнего Самсона,

она мечтала

сохранить все в тайне –

настоящий огонь

влюблен в тишину.

Кому-то в итоге удалось

опять подкрасться

и остричь, но

бессильная, она

слишком сильно нравилась,

чтобы ее убивать.

«Прятала…»

Прятала

младшего и среднего в горах,

словно в кармане

фартука,

а старшему патроны таскала

в лес, совсем как

землянику

в кульке, и мужу отправляла

переводы с почты,

будто письма

про любовь, а отца, когда разорвало

вместе с повозкой

и лошадью,

собрав по частям, закопала прямо

во дворе, слева от

крыльца,

точно коробку детскую, секретов и

тайн полную. Кажется,

ее косынка

рыжеватая до сих пор мелькает

по огородам и ее

темные глаза

смотрят мне в спину, пока по сторонам

я осматриваюсь,

держа в руках

автомат. Кажется, и меня она убережет,

если попросить.

«Разве важно…»

Разве важно,

кем и чем раньше, и потом?

Была пилотом,

осведомителем,

танцовщицей, режиссером,

менеджером по

закупкам и

недолго – поэтессой. Разве

весна не была

конвоиром,

матерью, соперницей, котом

соседским, соседкой,

иллюзией,

рваной раной, и недолго –

кустом белого

жасмина?

Ну и что, важно совсем другое,

совсем другое –

например,

дом, который был домом, даже

когда не было дома, и

близость, близостью

остававшаяся, даже когда не было

ничего дальше этой близости.

«Шла в душ…»

Шла в душ

по малейшему поводу, так справлялась

практически с

любой

проблемой или неловкостью, шла

в душ после

секса и

после неудачного дня на работе, и

закончив

тяжелый

разговор. Простуду и грипп тоже лечила,

торча в

душе,

и когда ее муж разбился насмерть

в автокатастрофе,

первым делом

она отправилась в душ. Бойся того,

что прилипает,

отец ее говаривал,

с остальным справиться нетрудно, главное,

чтобы ничего не прилипало.

«Внезапно…»

Внезапно

в комнате потемнело,

предметы

заострились перед тем,

как спрятаться.

Шум за

окном

обернулся немотой,

и мгла

начала подниматься,

как вода

в тонущем автомобиле.

Она почувствовала

себя плохо –

диван,

люстра, стол,

шкаф с книгами, все

показалось ей

ужасно чужим.

В темноте

он заговорил незнакомым

голосом,

пытаясь ее отвлечь.

Мгла сдавила

виски, теряя

сознание, она подумала,

что у него чудовищная дикция.

Ребенок

Пугаться

тут нечего – просто

лицо без

выражения,

просто ты никогда

не видел моего

лица без

выражения, просто

счастье дает

выходной

лицу, и оно укладывает

чемодан и ловит

такси в

аэропорт. Просто ты

видел меня

раздетую,

и потную от любви,

и на восьмом месяце –

видел всю

меня, но не видел

моего счастливого лица,

и пугаться тут

нечего. Я даю ему по носу,

когда он кусает

мой сосок,

и выражения нет для того,

что невыразимо.

«Ты любишь его…»

Ты любишь его?

Ну да, насколько мы любим.

Осознанность – это

любовь в квадрате и кубе.

Вы дружите с ней?

Ну да, насколько все дружат.

Осознанность – это

как истина, только хуже.

Тоскуешь опять?

Ну да, как все мы тоскуем.

Осознанность может

стволом прижаться к виску, и

зажмуришь глаза,

настолько бывает страшно.

Ты здесь, ты со мной?

Ну да. На сколько – не важно.

«Познакомиться было…»

Познакомиться было

легко, он все равно ошивался

рядом, и

привыкать

не пришлось. Расстаться было легко,

она просто

черкнула ему

несколько слов, и все, лично

встречаться не

пришлось.

Казалось бы, легкая история, от

начала и до самого

конца, странно,

что она засела так глубоко.

Уже столько лет никак ее не вытащить.

«Жила-была одна…»

Жила-была одна

девушка

с очень прямыми

чертами.

Ей нравился бог

знает кто,

а потом она

загрустила.

Девушка в общем

симпатичная,

и все это длилось

недолго.

Когда она вышла

замуж,

все за нее так

радовались.

Но мне запомнилась