В остальное время - Сергей Викторович Штерн

калитка,

с легким засовом на

веревке, и была

решетка из цельного

чугуна,

страшно тяжелая.

Позвонить ей? Спросить,

как у нее дела?

Зачем, я и так все знаю.

«В юности…»

В юности

на меня многие обращали внимание,

но мне это было

как-то не

нужно, потом я долго была совсем

одна, но мне

это было

как-то не нужно, и я вышла замуж, но

спала с любовником,

хотя

мечтала спать с его сестрой, но мне

это было как-то

не нужно,

и я родила детей, двоих, как положено,

и воспитывала их,

но спустя

рукава, потому что мне это было как-то

не нужно, и первой

покинула

меня красота, потом изменили слух и

зрение, правда, ум

остался

таким же острым, но мне это было как-то

не нужно, и пускай

приятно

видеть тебя, мой друг, с букетом ландышей

перед моей могилой

каждую годовщину,

но знаешь, если быть до конца откровенной…

«Когда…»

Когда

она снимала очки, она переставала

говорить, а когда

она снимала

одежду, она переставала слышать.

Худая изоляция

на проводах

в ее голове чудила всякий раз по-новому,

но жаловаться

она не

жаловалась. Ей жутко нравилось ощущать

боль, радость,

стыд,

испуг, наслаждение и грусть

не одним, а двумя или тремя способами.

«До взгляда…»

До взгляда

был предыдущий взгляд,

а перед тем –

еще один,

пробный. До интереса

располагался

нулевой

интерес, а перед тем –

анемия, насморк,

медленный

пульс. До тебя их было

ровно три,

я так

молода, а до этих трех

мечтала о совсем

других. Да,

ты не ошибся, я смотрю

на тебя, смотрю

прямо в глаза.

Идем? Или тебе

так же страшно, как и мне?

«Самолет…»

Самолет

опаздывал, если она вовремя приезжала

в аэропорт, а когда

опаздывала,

самолет всегда улетал вовремя. Смешно,

что и говорить,

мужчины

не перезванивали, если она соглашалась

на свидание, а если

свиданий не

было, мужчины звонили тогда, когда ее

телефон разряжался.

Мама предпочитала

молчать и произносила свои нотации

ночью, шепотом, а отец

пытался насмехаться

над ней, но краснел и начинал

заикаться от внезапно нахлынувшего гнева.

Женское

Кому оранжево

доверяла – на того

красно обидишься,

кому зеленой

отдалась – тому белой

сниться будешь,

кому нравилась,

тот и сможет потом

разлюбить, а

кому поплакаться

ни решишь – все равно

самой плакать.

«Конечно, она…»

Конечно, она

об этом ничего не знала.

Когда она родилась,

отец сказал:

«лучше бы ее

не было».

И всякий раз,

когда менялась погода или

шел дождь,

ей становилось не по себе.

Прилетала тоска

в обличье старой вороны

и забирала

всю радость.

Отец бросил их

рано. Ей было лет пять.

А слова, что она

никогда не слышала,

мучали ее всю жизнь.

«Помада в ссоре…»

Помада в ссоре

с новым цветом волос, маникюр

делает вид, что это его

не касается, глаза

бегают, пробуя насколько они

тяжело накрашены,

а сердце

на беговой дорожке вытирает

полотенцем пот, и она

боится того,

что не знает, на чем сосредоточить свое

желание, поэтому

старается

выглядеть надменно. Так надежнее,

и так лучше получается,

но помада орет на

прядь, и пальцы обнимаются, светлым

сверкая маникюром, а

черный

поясок впивается в серую юбку, ревнуя

ее до безумия. О, напрасная надменность!

«C тобой такое было…»

C тобой такое было?

Нет.

А что-то похожее?

Нет.

Ну могло бы быть?

Нет.

Почему?

Потому.

До того, как случилось,

этого не было вообще.

С тобой?

Да ни с кем.

И ничего похожего?

Ничего.

И не могло быть?

Думала, что не могло. Правда.

«Самсон, только в этот…»

Самсон, только в этот

раз он был

женщиной.

Все остальное

совпадало, например –

сила в волосах.

Ребенком она решила,

что сила должна

быть спрятана.

Платок, шапка,

новая прическа.

Как-нибудь так.

Филистимляне