В остальное время - Сергей Викторович Штерн

ребенок кашлял,

я застудил спину, мои ступни болели. Солнце

то показывалось,

то исчезало. Разлука

за болезнью, фиаско за арестом, упрямство за

кошмаром, злость

за дозой – врагу

подобной жизни не пожелаешь, хотя так себе

был человек. В субботу

мы улетали

обратно – ребенок в Калифорнию, а я в Москву,

из разных терминалов.

Любовь за

смертью, музыка за криком, судьба за тенью,

может, он

и не умер вовсе?

Конечно, умер, в 1971. А ребенок вообще не знает,

кто такой Джим Моррисон.

«Сестра…»

Сестра

к осени потолстела на одну

страсть, а брат

пожадничал

сменить колодки и в итоге

загубил диски.

От желтого

в окне на кухне у сестры рябит

в глазах, а у брата

произошла

отвратительная история из-за

случайной групповухи.

И который год

сестра встает с первыми лучами

и бегает полтора

часа в

ботаническом саду, и потом

плещется под горячим

душем,

а брат который год сражается

с осенними запоями

без особого

успеха. Сестра готовится к

серьезным отношениям,

на тот случай,

если кого-то встретит, брат

платит алименты

бывшей. Осень

начинается косыми дождями

и порывами ветра,

у сестры

осень, у брата осень. Был бы

жив, у меня тоже была бы осень.

Разве что

В согласии,

без долгов и здоровы, разве что

всхныкнет ребенок,

сна дурного

испугавшись, или батареи примутся

шипеть

в начале декабря,

или метель форточкой на кухне

хлопнет, а так –

в тихом и

достоверном, в твердой обложке

с рисунком серебристым,

со слухом

беременным и возвратившимся взглядом,

под храп ангелов,

разве что кофе

убежит, или в труху стволы наивные

обратит короед залетный.

«Куда делись…»

Куда делись

ревнивцы,

исчезающая порода?

Помню, у одной

знакомой

трубку всегда брал

ее мужик.

Заставал всех врасплох,

что и говорить.

Был он то ли

мент, то ли

помощник прокурора.

Спрашивал –

с какой целью

вы сюда звоните?

Она потом

его бросила, конечно,

и никто

о нем не вспоминал. Но было

там нечто настоящее:

редкий вид

ревнивца.

Ни с чем не сравнимый

темперамент.

«Быть или…»

Быть или

не приезжать, вот в чем вопрос, нет?

Перефразирую:

вздремнуть или

не обращать внимания, вот в чем

вопрос. Хотя

кому-то и

это может показаться непонятным.

Хорошо, сформулируем

следующим

образом: ударить или опоздать

на рейс, вот

в чем вопрос.

Яснее, по моему, и не скажешь,

верно? Если

смущает

резкость и прямота, давайте так:

поцеловать или

написать

заявление, вот в чем вопрос. Да,

так лучше. Так все абсолютно понятно.

«Готовы были…»

Готовы были

спасать детей, но в итоге

детям пришлось

спасать нас.

Ослиное упрямство, и

ничего больше –

суфии знали:

если связать

двух птиц, они никогда

не взлетят, хотя

у них будет целых

четыре крыла.

Ослиное упрямство,

в нем провели мы

большую часть

жизни. И дети,

ухмыляясь, укладывают

нас в постель.

Чудесное поколение –

зареклись смолоду судить

своих родителей.

«С женами…»

С женами

вышло полное фиаско – одна

чересчур тратила,

другая

чересчур копила, с детьми

получилось лучше,

в том смысле,

что их у него не было, работа

досталась легкая

и скучная, а

крепкое здоровье справлялось

с вечно поганым

настроением,

и все переживания в основном

сводились к его

неспособности

переживать. Когда она с ним

познакомилась, ему

стукнуло сорок,

встречались у него, но по ее

инициативе, и в итоге

встречи

перестали быть встречами. Лет

десять или больше

спустя

я заехал к ним в гости. Понятное

дело – он ничуть не

изменился, а вот

она – она все еще не могла

до конца поверить в свое счастье.

«Считать его идиотом…»

Считать его идиотом

помогало то, что он и был

идиотом,

как она говорила,

смеясь, – таких теперь не делают.

Выбрать было

сложно

из тысячи бестактностей,

оплошностей и

просчетов

самые наглядные, и она

говорила, смеясь,

что может

рассказывать о них часами.

Оказывается,

жизнь конченого

идиота полна удивительной лажи,

скрытой